Эмма радостно выхватила у Коула из рук плед и побежала искать точку, где они могли бы разместиться, а Петерсон решил купить ей сахарной ваты и кешью в соседнем лотке.
Песок обжигал ступни, но Эмма решительно шла по пляжу и наконец отыскала местечко. Коул вернулся с лакомствами, Шепард запихнула в рот горсть орехов и, обходя отдыхающих, отправилась купаться. Коул выпил воды (есть ему не хотелось) и разлегся с газетой на лежаке, предварительно сняв шляпу, от которой кипела вся голова, и тек пот по лбу. Но ласковое море звало и его, он, мучаясь между двумя желаниями (почитать и поплавать), все же отодвинул саронг спутницы и положил на его место свои брюки и рубашку-поло. Отправился за Эммой в голубые волны.
Жара была страшной, не хотелось выходить из воды. Они плавали до ночи, наблюдали, как пустеет пляж. Часов в десять они все же вылезли из моря и растянулись на пледе. Эмма бесстыдно разлеглась прямо на спутнике, вечно заглядывая ему в газету.
– Уже темнеет. Что ты там можешь разобрать? – ухмылялась Эмма.
– Джудит Шевалье получила премию Элейн Беннетт по экономике, – рассказал психиатр. – Я, кажется, имел честь шапочно знать ее отца. А еще запустили новый мультсериал про ворчливого кота и глуповатого пса, они жили в одном теле. Вот бред-то!
Эмма рассмеялась – ее рот, обляпанный сахарной ватой, был словно детским, наивным, выражающим только самые простые эмоции. Коул и Эмма еще немного побыли на пляже, а затем вернулись в номер, куда заказали ужин.
Она стояла в дверях, нечесаная после моря, перебирая в руках пустой пакетик из-под орехов. Пришел курьер. Эмма приняла у курьера пиццу, притащила в спальню, отдала Коулу и теперь стояла, не зная, куда себя девать. Мысль о возвращении пугала ее все больше. Она думала о том, что было бы хорошо, если бы их отпуск не заканчивался. Но в голове Петерсона может стать много в любой момент, и тогда…
– Иди ешь, что стоишь столбом?
Внезапный улыбающийся тон Коула вернул ее в Грецию. Эмма села на кровать и взяла кусочек пиццы.
– Завтра, стало быть, вылетаем? – разочарованно спросила она через пять минут молчания.
Коул жевал, смотря в окно на закатное небо.
– Так. Но ты должна радоваться нашему скорому освобождению, – заметил он. – Благодать снизойдет на нас. Почему я убеждаю тебя в этом? Ты великолепно все знаешь и без меня.
Эмма покрутила в руках кусок пиццы с помидорами и сыром.
– Я уже не хочу… Я…
– Тебе просто кое-чего не хватает. Показать, какую власть ты надо мной имеешь?
Он отложил свой кусок, взял ее руку, испачканную соусом, вытащил оттуда пиццу и благоговейно поцеловал костяшки слегка кривых длинных пальцев. Что-то снова заискрилось внизу живота Эммы, она подчинилась этому жесту и послушно упала на подушки. Они занялись любовью.
Потом он вместе с ней пару часов заполнял дневник, просил, чтобы та ему помогала в описании существ, с которыми им пришлось столкнуться.
– Оливия видела зеркало, – сказала Эмма. – На нем был изображен язык аркитов. Домик, в котором она была тогда, в свое первое путешествие – это что-то вроде библиотеки или книгохранилища. Все книги они читают в зеркалах.
– Откуда ты знаешь?
– Мне все детство снились эти вещи. Я словно…
Она осеклась.
– Словно была одной из них?
Эмма вздохнула.
– Я не хочу. Это ужасно… Эти существа притягивают меня, но пугают теперь все сильнее. Они убьют нас.
– Но тебя должна держать связь с ними. Может быть, они дадут тебе иммунитет или вроде того, как своей…
– Не вижу такого. Мне лет в десять снилось, как я умираю, но окружена я не людьми.
– Не важно. Важнее то, что ты причастна к этому невероятному миру. Ты можешь рассказать человечеству о нем.
– Но они не хотят! – возразила Эмма.
– Тогда почему они связались с тобой?
Эмма крепко задумалась.
– Может, они просто нас не очень жалуют, но мы им любопытны, вроде лабораторных крыс? – предположила она.
– Возможно, – кашлянул Петерсон.
Ночь была почти безлунной, небо затянули кучевые облака. Море казалось мертвым в такой тьме, но ночь, сама ночь была живой в неге греческих садов и горячего гладкого камня мостовых; они даже не успевали остывать к утру. Звезды сияли во мраке раскаленными угольками, зелень таилась за оградами, а пыль оседала на стеклах.