Коул Петерсон шмыгнул носом и покорно поплелся за аркитом и Эммой во двор. Позади него раздалось шуршание: это остальные члены братства последовали за ними. Эмма вовсю глазела, рассматривая стрельчатые окна (в каждом было по шестнадцать стрел), каменные стены, резные барельефы, так напоминавшие готические соборы на Земле. Она попала в мир, который приходил ей во снах, словно смотрела свой сон как кино, о чем всегда мечтала. Ворота в храм распахнулись – и Эмма с Коулом чуть не ослепли от ярчайшего света, что окружил их.
Во дворе собрались все аркиты, их было пять сотен или даже больше. Многие забрались на забор и наблюдали за процессией. Монахи подвели Эмму к странной машине, которая парила над землей, спустили лестницу. Коул пытался вспомнить, где он видел такой механизм, и интуитивно ему казалось, что он – тот аппарат, который был создан для сканирования мозга его подопечных, только вывернутый наизнанку.
Эмма поднялась по «трапу», Коул поспешил за ней. Аркиты преградили ему путь.
– Прошу вас! Он – это все, что у меня есть! Я не хочу умирать без него! – взмолилась вдруг Эмма. Гуманоиды посовещались и впустили Коула на корабль.
Как только они с Эммой оказались на подушках из мягкого, колышущегося пластика, совершенно неудобных, но явно сделанных с душой, Коул тут же прижал Эмму к себе и зашептал на ухо:
– Нас везут на казнь? Ответь, ты знаешь, куда нас везут?
Эмма сместила голову и серьезно взглянула в его глаза, полные отчаяния.
– Исход. Это исход, Коул. Мы окажемся в лучшем мире, ты сам мне говорил, успокаивал меня.
– Я не… я н-не для этого… господи… – бормотал он, оглядывая окрестности, которые медленно и плавно полились за бортом «лодки». Их сиденье было защищено бронированным стеклом или чем-то вроде того.
– Зачем это стекло? – спросила незнамо кого Эмма. – Есть аркиты, которые настроены против нашей инициации?
– Я не знаю, это твой мир, – шептал бывший ученый, пытаясь поймать последние синие огоньки, смотря на нее в упор. Его глаза бегали, словно у пьяного.
– Т-ш-ш-ш… Слышишь тишину? Нас звукоизолировали.
Коул огляделся и прислушался.
– Да, здесь ни одного звука, кроме наших голосов.
– Для чего это?
– Повторяю: это твой мир! Откуда я знаю! – вспылил Коул. – Ох, прости меня… Прости…
Он посадил Эмму на колени и сжал в объятиях так сильно, как только мог. Казнь это или инициация? Ответа ни у нее, ни у него не было.
Они летели над горами и реками. Реки в измерении избытка текли вертикально, перпендикулярно к земле, и заканчивались огромными серебряными кристаллами в небесах цвета ультрамарина. Деревья были электронными истуканами или деревьями-воспоминаниями, опутанными проводами, ведущими под землю, ветви и листья высекали искры. Какие-то вихри болтались по холмам, где-то гуляли яйцеголовые, похожие на того, что еще тогда, в первое путешествие, встретила Ханна, на того, с кем общался Коул. Они седлали пирамиды и скакали на них. Десять непогожих солнц неярко светили, словно их свет пропустили через фильтр или тонкую бумагу. Было не жарко и не холодно, Эмма любовалась своими мирами через пелену слез, застилавших ей взор. Сахарные иглы были повсюду, они высились над землей, одна выше другой.
– Мне страшно, – сиплым голосом проговорила она. – Здесь так красиво… Коул, я не могу…
Петерсон сполз с пластиковых подушек вниз, обхватил ее ноги, положил голову на колени Эммы и беззвучно дрожал.
– Мы с тобой пережили столько, ты столько мне показал… – бормотала Эмма. – Мне будет тяжело уходить. Но я уйду, зная, что меня полюбил другой человек. Глен давно уже обо мне забыл, я знаю это. Бросил меня, как ненужную игрушку, сначала подкормив шоколадом. Ты – единственный, кто действительно меня любил, Коул. Правда?
Она опустилась перед спутником и поцеловала его, тот охотно принял поцелуй, судорожно сжимая девушку в объятиях.
– Ты везешь меня в путешествие, – прошептала она ему в губы. – Самое лучшее путешествие на свете.
Петерсон не сдержался и вновь заплакал, как мальчишка.
– Тебе больно за всех нас. Я знаю, знаю… – Она гладила мужчину по рыжей шевелюре, которая из обыкновенно изящной и приглаженной превратилась в птичье гнездо. – Представь, что мы тебе приснились. Что ты никогда не был психиатром… Кем ты хотел стать?