Значит, «прямой контакт с публикой» может быть имитацией? А как же, к примеру, его косноязычный Балалайкин («Багагайкин»): «Спгоси меня, спгоси! Вот ты, ушастый в пятом ряду, спгоси меня — кто я есть? Отвечаю: Ба-га-гай-кин!» Подобных примеров обращения к зрителям немало. Чем больше талант артиста, тем более сложные загадки он нам задает. Очевидно, его профессиональный аппарат настолько тонок и натренирован, что он чувствует все оттенки зрительского настроения и восприятия, не всматриваясь в лица.
Собственно говоря, то же самое происходит с актерами драматического театра, когда, несмотря на отделяющую их от зрителей «четвертую стену», они прекрасно ощущают идущие из зала биотоки и координируют в соответствии с ними свою игру.
Но Аркадий Исаакович не только ощущал эти биотоки, но и устанавливал с публикой такой душевный контакт, что каждому сидящему в зале казалось, что артист обращается непосредственно к нему. Вот тогда-то и возникали минуты той редкой тишины, которую артисты ценят выше всего.
Глава четырнадцатая ИЗ ЖИЗНИ МАСТЕРА
Квартирный вопрос
Казалось бы, с приходом к власти Л. И. Брежнева, с которым добрые отношения сложились еще до войны, с первых гастролей театра в Днепропетровске, а затем укрепились в период боев на Кавказе, где в течение нескольких месяцев работал театр, Райкин получил защиту и опору. Но, как говорится, до Бога высоко, а до царя далеко.
«Я всегда чувствовал дистанцию и не пытался напоминать о себе, — рассказывал Аркадий Исаакович. — Как-то в начале 60-х годов — он (Брежнев. — Е. У.) был еще председателем Верховного Совета — мы встретились, кажется, на каком-то приеме. «Ну, как ты живешь? — Хорошо, спасибо. — Как же хорошо, когда ты живешь в гостинице? — Ну, вот видите, вы даже знаете, что я живу в гостинице, уже хорошо! — Ну тебе же нужна квартира в Москве? — Конечно, было бы совсем неплохо».
Надо сказать, что ни в Москве, ни в Ленинграде никто не интересовался, как я живу. А жилось нам неважно. Несколько месяцев подряд, пока шли гастроли в Москве, приходилось жить в гостинице. Такая жизнь продолжалась уже более двух десятилетий. Трудно было наладить учебу и быт детей. Да и мне приходилось нелегко. Работать негде — летом я уходил с раннего утра в «Эрмитаж» и там, гуляя по аллеям, учил текст. Если официант в гостинице запаздывал с завтраком, оставался без еды.
После обнадеживающих слов Брежнева рассчитывал, что он распорядится. Но прошло пять лет. Напоминать не хотелось — легче просить за других. И вот через пять лет мы снова встречаемся: «Как ты живешь?» И тут же хлопнул себя по лбу: «Ну, теперь без дураков!» Назначил мне встречу.
В условленный день и час я был у него в кабинете. Мы разговаривали два часа. Вспоминали войну. Он вынимал фотографии, заполнявшие ящик его стола. Показывая мне, рассказывал о судьбе людей, которые были на них изображены. Мне кажется, что такая верность фронтовому братству не самая плохая черта человека. Иное дело, что на ней впоследствии многие играли. Но это уже другая история.
После двухчасовой беседы он, прощаясь, сказал, что распоряжение о квартире уже дано. И действительно, я тут же получил смотровой ордер. Начал смотреть квартиры. И вдруг всё замерло, словно какое-то спящее царство. При этом все молчат. Наконец добрый человек в Моссовете намекает, что надо поговорить с ленинградским начальством. Звоню Толстикову, уславливаюсь о встрече и мчусь в Ленинград. Объясняю, что речь идет только о моей московской квартире и прописке, ибо в Москве прописана половина моей семьи (Катя к тому времени уже актриса Вахтанговского театра, замужем, Костя учится в московской школе), а театр по-прежнему останется ленинградским.
— А вы можете и театр с собой забирать.
— Понимаю, что театр вам не дорог, вы его не создавали, ни разу в нем не были. Вы, правда, не бывали и в других театрах, так что я в неплохой компании. Только что вы положили на полку картину, которая обошлась государству в сотни тысяч. Наплевали на людей, над ней работавших. Кто дал вам право? Вот если бы деньги были из вашего кармана...
— Скажите, почему меня так не любит интеллигенция?
— Издайте приказ, чтобы вас с первого мая начали любить. И вас полюбят.
— Вот вы как рассуждаете! Но ведь мы интеллигенцию не только ругаем, но и награждаем!
— Вы имеете в виду звания, ордена? Неужели вы думаете, что, если дали звание народной артистки какой-то девочке, она стала от этого лучше, талантливее? У нас с вами одно звание, которое дали родители, и надо постараться его не замарать. А «заслуженный», «народный» свидетельствуют не столько о таланте артиста, сколько об отношении к нему начальства.