Видя, что разговор не получается, я попрощался. Взялся было за ручку двери и напоследок обронил: «Мне жаль, что у вас разные мнения с Генсеком». — «Можно вас еще на минутку?» Я вернулся. «А что, есть такое мнение?» — «Да, вот у меня бумага». И вдруг совсем без паузы, заглядывая мне в глаза, он говорит: «А вы думаете, Толстиков — дурак? Мало того что вам дают квартиру в Москве, я вам и в Ленинграде квартиру оставлю!» — «Что вы, я на нее совсем не претендую». На том и расстались.
Получив квартиру в Москве, я перевез туда все вещи. В Ленинграде театр не был долго, больше года. Наконец едем. Я прошу администратора забронировать номер в «Астории». Но он мне сообщает, что моя квартира нетронута и ждет меня. «У нас есть люди, которые достойны иметь две прописки», — говорят мне в обкоме. Первое время жили в пустой квартире, обедали на подоконнике.
История имела не очень приятный финал. Как-то в Ленинград приехал А. Н. Косыгин и вечером пошел в Большой драматический театр. В ложе вместе с ним Г. А. Товстоногов и, конечно, Толстиков. «Райкин-то наш каков, — говорит Толстиков, — мало того что в Москве, он и в Ленинграде имеет квартиру». Вмешательство Товстоногова, разъяснившего суть дела, помогло нейтрализовать донос».
Вскоре Толстикова ненадолго перевели в Москву, после чего, как уже упоминалось, отправили послом в Китай.
Быт семьи Райкиных, казалось, налаживался. Полученная в 1966 году большая по тому времени пятикомнатная квартира в Москве в Благовещенском переулке, на углу улицы Горького (ныне Тверской), постепенно обживалась. Стены квартиры были завешаны картинами. Над столом, за которым мы беседовали, — большой портрет Майи Плисецкой кисти известного армянского художника Арутюна Галенца, портрет Шолом-Алейхема, пейзажи армянских и грузинских художников. Рисунок на белой коже — мексиканская работа. В углу батик — ручная роспись по ткани. За стеклами на полке стояли фигурки гоголевских персонажей работы Кукрыниксов. «Для меня это не просто красивые вещи, — пояснял Аркадий Исаакович, — каждая связана с кем-то или с чем-то».
В другой комнате, которая, видимо, служила гостиной, на стене висела картина французского художника XVIII века Жана Оноре Фрагонара. В «Воспоминаниях» Аркадий Исаакович рассказал любопытную историю ее приобретения. Вскоре после войны, когда еще жили в коммунальной квартире, Рома как-то зашла к соседям и случайно увидела в дверном проеме среди санок, лыж и прочей утвари небрежно свернутый старый холст. Попросила посмотреть. На картине были изображены облаченный в шкуру спящий пастух и дремлющая у его ног собака. Пастуху являлось видение: богиня, выходящая из запряженной ланями кареты. Заинтересовавшись этим холстом, Райкины обменяли его на имевшийся у них портрет Екатерины II — образец русской усадебной живописи конца XVIII столетия. Приглашенный реставратор, а затем и эксперты подтвердили, что авторство приобретенной картины принадлежит Фрагонару.
Рядом с этой картиной были пейзажи голландских художников. При всей страсти к коллекционированию Аркадий Исаакович не хотел превращать свою квартиру в музей, однако в течение жизни у него собралась довольно большая коллекция живописи. Особенно дороги ему были работы современников, советских художников, поскольку за каждой, по его словам, «стоит история живого и памятного для него общения». Он гордится знакомством с Ладо Гудиашвили, Мартиросом Сарьяном, Натаном Альтманом.
Столовую, отделявшуюся от гостиной раздвижной стенкой, украшали антикварные тарелки, коллекция которых собралась незаметно в результате зарубежных поездок. В квартире было много старинных часов — Райкин их любил, удобная, не загромождающая пространство мебель, красивые люстры. Всё это было перевезено из ленинградской квартиры.
Веселый белый терьер Микоша приветливо встречал гостей. Он нередко присутствовал во время наших с Аркадием Исааковичем бесед, но вел себя тихо, не мешая работе.
Но, как говорится, пришла беда — открывай ворота. Неприятности следовали одна за другой. Здоровье Аркадия Исааковича заметно сдавало, не выдерживая рабочих нагрузок и постоянной борьбы за право говорить правду. Врачи запрещают Райкину работать с прежней интенсивностью — два-три номера в спектакле, не более. Он то и дело нарушает запреты, удваивает установленные медициной нормы.
— Почему вы не бережете себя? — спрашивает корреспондент.
— Беречь себя в искусстве невозможно, — отвечает Райкин. — Когда актер выходит на сцену и думает сначала о своем здоровье, о нервах, искусство пропадает. Пока я работаю, я здоров.