На новом витке спирали
В интервью, опубликованном в газете «Правда» в связи с шестидесятилетием Райкина, он снова повторил мысль, уже не раз им высказанную: «Сатирик с открытым забралом воюет за доброе в человеке, за победу добра. Но я погрешу против истины, если стану утверждать, что эта профессия приносит сплошные радости, хотя и их немало. Встречаются и сейчас — и не так уж редко — случаи не очень горячей любви к сатире. По крайней мере, к лирикам всё еще относятся приветливее. Например, лирик напишет: «Редкая птица долетит до середины Днепра», никому в голову не придет попрекать его за «очернительство» всего птичьего племени... хотя сатирика тут же обвинят в недооценке, поклепе».
Он очень изменился. Но конечно же, несмотря на запреты врачей, понемногу продолжал репетировать. Ежегодно в спектаклях «Избранное-72», «Избранное-73», «Избранное-74» появлялись его новые миниатюры.
С середины 1970-х годов интенсивность творчества Аркадия Райкина снова возрастает. Превозмогая болезни и усталость, он не только продолжает выходить к зрителям, но и настойчиво работает над новыми программами, ищет молодых авторов, формирует свой репертуар. Более того, именно в это время (1974—1975) он вместе с молодым режиссером Виктором Храмовым работает над четырехсерийным телефильмом «Люди и манекены», куда вошли лучшие миниатюры, созданные театром в разные годы.
К каждой работе — не в правилах Райкина отказываться от многочисленных просьб и разнообразных поручений — он относился чрезвычайно серьезно. Кинорежиссер-документалист Марина Голдовская рассказывает, что, когда шли переговоры о съемках фильма об Аркадии Исааковиче, Рома категорически возражала, боясь, что это будет для него дополнительной и непосильной нагрузкой. Сам же он, напротив, легко согласился, и съемочная группа быстро установила с ним творческий контакт.
В программке обозрения «Избранное-72» еще значились вступительный монолог «Перечеркнутый минус» (несколько измененный «Плюс-минус»), несколько монологов «прохожих», сцена с трансформацией «О воспитании», а среди новых миниатюр — одна из лучших вещей Аркадия Райкина «Рассуждение в постели». Номера Райкина составляли почти половину обычной трехчасовой программы. Художественный руководитель Московского театра эстрады, где выступала труппа Театра миниатюр, режиссер А. П. Конников, внимательно следивший за работой артиста, писал в газете «Советская культура» (статья называлась «Видеть его всегда радость») об органичном сочетании огромного драматического дарования и трогающего до глубины души лиризма, трагедийности и почти клоунады. Но выдержать такую нагрузку Аркадий Исаакович не смог, и часть спектаклей Театра эстрады пришлось отменить. В «Избранном-73», судя по программке, нагрузка Райкина была значительно уменьшена — он исполнял всего четыре номера, в том числе «Рассуждение в постели».
Артист рассказывал, что этот монолог был задуман им давно:
«Однажды, увидев за кулисами лестницу, я представил себе, как сделать из нее кровать. Потом стал думать, кого же положить на эту кровать. Номер постепенно вырисовывался. Я пригласил авторов и сказал: «Вот, ребята, представьте себе огромную кровать, человека на ней, который лежит под огромным одеялом. Ему не хочется вставать и идти на работу. Почему? Он считает, что больше принесет пользы, лежа в кровати».
Авторы (Е. Бащинский, Б. Зислин и А. Кусков под общим псевдонимом «Настроев». — Е. У.) написали первый, второй, третий варианты — всё это не годилось. Было где-то рядом, неточно найденные фразы, слова. Мне нужно было показать философию лодыря, который как бы прав со своей точки зрения. Я сел и переписал почти весь монолог, но при этом оставил фамилии авторов. Они ведь тоже вложили свой труд. Всё рождалось в коллективе — это был принцип театра. Коллектив — режиссер, автор и представитель театра. Они могут быть в одном лице, а может быть и пять человек».
В рассуждениях райкинского лодыря абсолютная достоверность сочеталась с преувеличением, гиперболой. На сцене была огромная пышная кровать, даже, можно сказать, ложе. Маленький, по сравнению с ее размерами, человек сладко спал. Звонок будильника заставлял его проснуться. Но подниматься и идти на работу ему смертельно не хотелось. Садился, опять ложился, снова садился: «Зарядочку — раз, два... Присел, прилег...» — руки прижимал к груди, поднимал вверх ладонями к публике. «Зарядочка» то и дело прерывалась блаженным храпом. А нужно ли ему идти? «Ну, пойду я на работу, пойду, ведь я таких дров наломаю, такую кашу заварю, три института не расхлебают». Впрочем, два дня в месяц, пятое и двадцатое, у него святые[20], потому что по этим дням он знает, «чего и скока». Но если, предлагает герой, «прикинуть на электронно-вычислительной машине, какая от меня государству польза будет, коли я на работу не выйду, то уж такую мелочь, как зарплату, можно было бы и в кроватку принести».