Она встала, поблагодарила тётю Люду кивком, и вместо того чтобы повернуть к выходу, направилась в дальний, самый тихий угол столовой. Там, за последним столом, у стены, стоял старый диван. На нем иногда отдыхали дежурные, но сейчас помещение было пусто.
Не раздумывая, Яна скинула куртку, скомкала её в подобие подушки, положила под голову и легла. Через мгновение её дыхание стало глубоким и ровным. Она не пошла в кабинет. Она отключилась прямо здесь, под убаюкивающее позвякивание посуды на кухне и бормотание тёти Люды, которая уже объясняла Полине тонкости обращения с тёркой. Никто не потревожил её. Никто даже не подошёл близко. В этом был негласный закон «Аркадия»: если начальник спит, значит, ей это действительно нужно. Даже Артём, заглянувший через полчаса в дверь, лишь замер на пороге, увидев её спящую фигуру в луче послеполуденного солнца. Он постоял секунду, тихо развернулся и ушёл, отдав тихий приказ у входа: «Не шуметь в столовой ближайший час». Крепость могла управляться и без своего спящего сердца. Но только пока оно отдыхало, чтобы снова начать биться.
Яна проснулась от приглушенного звона посуды. Сон был тяжелым, без сновидений, как короткое отключение. Она подняла голову, мышцы шеи одеревенели от неудобной позы. Перед ней на столе стоял литровый алюминиевый чайник и кружка. Тётя Люда, хлопоча у печи, лишь кивнула в её сторону:
—Пей, согреешься.
Она налила кружку душистого травяного чая, ощущая, как тепло постепенно прогоняет остаточную оцепенелость. Два часа — роскошь. Теперь снова в строй.
Пост наблюдения. Комната была тесной, увешанной экранами от старых мониторов, питаемых от солнечных батарей. На них — серые картинки с камер по периметру: пустынные подступы к лесу, ряды заграждений, уголки лагеря. Дежурный, молодой парень по имени Витя, вздрогнул, увидев её.
— Всё спокойно, Яна. Ни движений, ни помех. Датчики молчат. Ветер стих.
— Хорошо. Докладывай о любом изменении, даже о стайке птиц.
— Есть.
Обход. Она вышла на улицу. Вечерний воздух был прозрачным и колким. Она медленно прошла вдоль ограждения, пальцы машинально проверяя крепления кольев, глаза отмечая каждую тень. Лагерь жил своей вечерней жизнью: где-то чинили инструмент, где-то спорили, слышался смех из открытого окна корпуса. Это был хрупкий, но живой звук. Она шла, и люди, встречаясь с ней взглядом, кивали с уважением, но без страха. Она была их гарантией этой, пусть и скудной, нормальности.
Клубная комната (бывший актовый зал). Здесь пахло пылью и деревянным полом. Несколько человек настраивали проектор — старый, чудом сохранённый агрегат, и проверяли работу небольшого генератора, который будет его питать вечером.
— С фильмом всё ясно? — спросила Яна.
— Да, «Полосатый рейс», — ответил один из техников. — Кассету нашли ещё в прошлом году, сохранилась. Генератор заправлен, экран повесили. К восьми будет готово.
Она кивнула. Эти редкие просмотры старых комедий были важнее, чем казалось. Они напоминали, что когда-то мир смеялся над другими проблемами.
Детская комната. Это была самая светлая и, несмотря на скудость, самая уютная комната в лагере. Кто-то раскрасил стены красками, на полках стояли самодельные игрушки из дерева и ткани. И тут её настигло.
Соня, новая помощница, сидела на низкой скамейке, окруженная пятеркой детей разного возраста. Она что-то тихо рассказывала, а её пальцы из скрученной тряпицы ловко складывали фигурку птицы. Дети смотрели на неё, раскрыв рты, забыв о своих обычных шалостях. Один малыш, лет трёх, доверчиво пристроился к ней на колени. Соня, казалось, не замечала ничего вокруг, полностью отдавшись моменту. На её лице была мягкая, естественная улыбка, которой Яна не видела раньше.
Внутри у Яны что-то остро и глубоко сжалось. Тоска. Не просто желание, а физическая, почти больная тоска. Она стояла в дверях, невидимая тень, и смотрела на эту картинку из другой жизни. Семья, — пронеслось в голове. Я хотела семью. Довольно банальная, городская мечта из прошлого. А здесь, в этом мире, некоторые успели. Видела пары, которые нашли друг в друге опору, родили детей. Их дети росли за этим забором, зная, что мир — это лагерь «Аркадий», а чужие — это то, что скрывается за лесом.
А она… Она была Яной. Начальником. Стержнем. Гарантом. Её любовью были эти стены, её детьми — все пятьдесят душ. И за это она заплатила одиночеством, которое жгло сейчас особенно сильно, глядя на Соню с ребёнком на коленях. В её жизни не было места для доверчивого касания маленькой руки, для тихого смеха над глупой игрушкой. Только патрули, графики, тревоги и тяжёлый сон на лавке в столовой.