В медпункт, вернее, в ту скорбную комнату с пустыми банками, зашёл новый пациент. Мужчина лет пятидесяти, с потухшим взглядом и дрожащими руками. Яна, обрабатывая ему ссадину на руке (снова ржавчина, снова отсутствие нормальной дезинфекции), тихо спросила:
— Давно здесь?
— Год... чуть больше, — так же тихо ответил он, бросая нервный взгляд на дверь. — Раньше... народу больше было. Человек пятьдесят, не меньше.
— Куда делись?
Мужчина понизил голос до шёпота:
— Кто ушёл... кто заболел. А кто... просто пропал. Ночью. Виталий говорит — на вылазке погибли или сами сбежали. Но... — он наклонился ближе, и в его глазах мелькнул искренний страх, — он грубый. И скрывает что-то. Еду, лекарства... будто...
Дверь резко распахнулась. На пороге стоял один из охранников, тот, что был получше одет — в целой камуфляжной куртке и крепких ботинках. Его лицо было невозмутимым.
— Всё, старик, свободен. Марш.
Пациент вздрогнул, как побитая собака, и, не глядя на Яну, поспешно выскользнул из комнаты. Охранник вошёл и протянул руку. На ладони был свежий, неглубокий порез.
— Обработай.
Яна, всё ещё переваривая обрывок услышанного, кивнула. Она взяла его руку, чтобы осмотреть.
— Промыть нужно. Но у меня здесь... почти ничего нет, — она показала на жалкие остатки зелёнки.
Охранник, не меняя выражения, свободной рукой достал из кармана куртки маленькую, но аккуратную аптечку. В ней был свежий рулон стерильного бинта, флакон перекиси водорода и даже пластырь. Качество не оставляло сомнений — это были довоенные запасы или очень грамотно сохранённые.
Яна, скрывая удивление, профессионально обработала порез перекисью, наложила повязку. Её мозг работал на пределе. Хорошие медикаменты есть. Но они не в медпункте. Они у охранников. У избранных.
— Готово. Меняйте повязку завтра, если будет гноиться.
Охранник молча кивнул, забрал свою аптечку и ушёл, не сказав «спасибо».
Яна осталась одна в тишине, полной новых, страшных смыслов. Пациент боялся и намекал на исчезновения. Охранник имел доступ к реальным лекарствам, в то время как остальные выживали на просрочке. Виталий контролировал всё, особенно информацию. Сигнал по радио был не криком о помощи, а приманкой. Приманкой для новых рук, новых «пациентов» для этой системы, где одни (охрана, приближённые) жили чуть лучше за счёт других.
Она подошла к окну и увидела во дворе Артура, который под предлогом переноски досок ловил её взгляд. Она едва заметно покачала головой: «Всё хуже, чем мы думали». Потом кивнула в сторону своего кармана, где лежала спрятанная рация, и сделала знак «ждать».
Теперь она понимала. Они попали не просто в лагерь отчаявшихся. Они попали в мини-диктатуру, где выживание держалось на страхе, неравенстве и тайне. И их, новеньких, сильных, здесь хотели либо сломать и встроить в систему, либо избавиться. Уходить нужно было немедленно. Но теперь — с удвоенной осторожностью, потому что Виталий и его люди явно не собирались их просто отпускать. Медпункт был её тюрьмой, но и её наблюдательным пунктом. Она запоминала каждую деталь, каждый взгляд. Им предстояло бежать не от зомби, а от живых людей, которые оказались, возможно, страшнее мёртвых.
25 глава — за стеной
Обед в общей столовой проходил в гробовой тишине, нарушаемой лишь стуком ложек и редким шепотом. Шёпот, однако, был красноречивее крика. Лёша, сидя в стороне, снова вёл тихую беседу с тем самым старым человеком в лохмотьях. На этот раз старик что-то показывал на своей ладони, рисуя пальцем, а Лёша внимательно кивал, его лицо было сосредоточенным.
Яна, наблюдая за этой сценой, глотая ком в городе вместо той серой бурды в миске, приняла решение. Оно созревало с того момента, как она увидела разницу между аптечкой охранника и пустотой медпункта. Они не могли просто уйти. Не теперь, когда она знала.
Когда они ненадолго смогли остаться вчетвером у своей машины под предлогом «проверить инструмент», Яна, убедившись, что за ними не следят в упор, тихо сказала:
— Мы не можем их бросить. Не всех. Тех, в лохмотьях... стариков, женщин... они здесь живут хуже скотов. Виталий и его охрана их просто используют, выжимают ресурсы, а тем оставляют крохи. Мы уедем — они здесь сгниют.
Артур нахмурился.
— Ян, это не наш лагерь. Мы не знаем всех обстоятельств. И у нас свои люди, дети, дома ждут.
— Именно поэтому, — перебила она, и в её глазах горел тот самый огонь, что когда-то заставил её создать «Аркадий». — Потому что у нас есть дом. И мы знаем, каково это — строить что-то честное. Я не могу смотреть на эту... пирамиду из страданий. Нужно понять, сколько здесь таких, кто готов уйти. Кто не сломлен до конца. И вытащить их. Хотя бы нескольких.