Дверь была приоткрыта, как всегда. Она вошла внутрь. В просторной, пропахшей хлебом и травой горнице у печи сидел Михалыч. Седая, щетинистая борода, лицо в глубоких морщинах, похожих на высохшую землю, но глаза — ясные, светлые, как у молодого парня. Он чинил хомут.
— Чу, — не оборачиваясь, сказал он хрипловатым голосом. — Сова наша пожаловала. Шумок-то у тебя особенный, доченька: торопливый, но мягкий. Садись, чайник закипит.
Яна улыбнулась, скинула куртку и опустилась на грубую лавку у стола. Усталость, копившаяся за ночь, здесь, в этом тепле, начинала понемногу отступать.
— Не чай, Михалыч. Если можно…
— Молока парного, знаю, — он кивнул, отложив шило и поднявшись. Движения его были неторопливыми, но точными, без суеты. Он налил из глиняного крынка в кружку густое, еще теплое молоко, снятое всего пару часов назад, и поставил перед ней. — Пей. У тебя в глазах ветер ночной гуляет. Не спала, поди?
Яна обхватила кружку ладонями, чувствуя живительное тепло.
— Спала. Час, может, два. Как всегда.
— Как всегда, — он повторил за ней, усаживаясь напротив. — Не коня вскачь гонять, дитя. Механизм сонный долго не проработает, сломается.
Она сделала глоток. Молоко было сладким, успокаивающим.
— Механизм сломался три года назад, дед. Мы все — запчасти от других машин. И я боюсь, что новые запчасти, что вчера пришли… не подойдут.
Михалыч внимательно посмотрел на нее, его умные глаза читали больше, чем она говорила.
— Шестеро из Москвы, — сказал он, не как вопрос. — Разговоры по лагерю ползут, как тараканы. Люди шепчутся. Одни ждут новостей, другие боятся, что еду делить придется. Солдаты твои хмурые ходят. Вот и ты, как тень.
— Они… пустые, Михалыч. Вещи — будто на подбор. Ничего лишнего. Говорят, просто шли и устали. Из Москвы. — Она снова покачала головой. — Я каждый день просыпаюсь и первая мысль — вода, свет, пайки, дежурства. Каждая трещина в заборе, каждый кашель ребенка… Это как тонкая пленка, которой мы затянули пропасть. И я чувствую, что эти люди… они как камень. Бросишь его на пленку — и она может порваться. Я несу за всех ответ. За каждого. И с каждым днем он тяжелее.
Она говорила тихо, глядя в кружку. С Михалычем можно было не быть «начальником». Можно было быть просто Яной — уставшей тридцатилетней женщиной, несущей неподъемную ношу.
Михалыч помолчал, обдумывая. Потом потянулся за своей трубкой, набил ее самосадом, раскурил. Дымок поплыл под потолок, смешиваясь с запахом печки.
— Ты землю пахать у меня училась, помнишь? — спросил он вдруг.
— Помню, — улыбнулась Яна. — Говорил, я слишком сильно налегаю на соху, жилы рву, а не землю поворачиваю.
— Так и есть. Ты всё с силой, с напором. Это в мире прошлом, может, и работало. А тут… Земля — она живая. К ней не с напором, а с пониманием. Чувствовать надо, когда мягче надо, когда тверже. Лагерь твой — он теперь как земля. Не держись за него так, будто он улетит, если ослабишь хватку.
Он сделал затяжку, выпустил кольцо дыма.
— Эти новички… Ты их в карантин посадила — правильно, это как прополка. Посмотришь, что за сорняк. Но после прополки — или выбрасываешь, или сажаешь на новое место, чтоб пользу приносил. Бесполезного в теплице не держат. И еще… Камень на пленку — он ведь может не порвать, а натянуть ее, сделать крепче. Если правильно положить. Под опору.
Он посмотрел на нее поверх трубки.
— Ты не одна ответ несешь, доченька. Я вот за скот отвечаю. Артём — за стены. Марина — за здоровье. Каждый — за свою борозду. А ты пашню в целом видишь. Доверяй бороздам. И не бойся нового камня. Просто найди ему правильное место. А если он острый и режущий — тогда уж без сожалений. Выброси за забор.
Яна допила молоко, и в груди стало чуть спокойнее, тверже. Он говорил не о тактике, а о мудрости. О том, чему не учат в журналистике и не пишут в уставах.
— Спасибо, дед.
— Не за что. Теперь иди. Утро дело любит. И себя не забывай. Пленка-то не порвется, если с ней аккуратно. А если и порвется… — Он хитро прищурился. — Мы новую соткем. Из того, что есть. Мы же не зря три года тут землю унавоживали.
Яна встала, накинула куртку. На пороге обернулась.