Рядом сидела Марина. Но не в белом халате, а в своей обычной поношенной кофте. Она что-то писала в журнале и, почувствовав на себе взгляд, подняла глаза. В них не было привычной деловой сухости — лишь глубокая, тёплая усталость и облегчение.
— Очнулась. Как себя чувствуешь? — спросила она тихо, поставив журнал.
Яна попыталась сесть, но тело отозвалось глухой, разлитой болью и слабостью. Каждая мышца, каждая кость ныла.
— Что… что произошло? — её голос звучал хрипло и чужим. — Где я? Как я здесь?
— Ты дома, Яна. В «Аркадии», — просто сказала Марина, подходя и поправляя ей подушку. Она избегала прямого взгляда.
— Но как? Артур… Виталий… лаборатория… — в голове всплывали обрывки: яркий свет, стекло, иглы, лицо Виталия.
— Тебе нужно отдыхать, — Марина положила ей руку на лоб, проверяя температуру. Её прикосновение было тёплым и материнским. — Ты сильно истощена, обезвожена, у тебя следы сильнейших седативов в крови. Сейчас главное — восстановиться.
Дверь скрипнула. Вошла тётя Люда с миской, от которой тянуло лёгким, аппетитным паром. Увидев открытые глаза Яны, она ахнула, чуть не расплескав содержимое.
— Живая! Слава богу, живая! — её голос дрожал. Она поставила миску на тумбочку и хотела обнять Яну, но сдержалась, лишь погладила её по руке. — Кушай, родная. Наваристый бульон, с мясом, как любишь. Всё своё, с фермы.
Яна смотрела на неё, пытаясь прочесть в её заплаканных глазах ответы.
— Тёть Люд… что случилось? Как я сюда попала? Где все?
Тётя Люда перевела взгляд на Марину, потом снова на Яну, и её лицо стало странно закрытым, тем выражением, которое она использовала, когда скрывала что-то важное от детей.
— Всё хорошо, солнышко. Все дома. Все целы. А подробности… потом. Сейчас ешь и спи. Силы набирайся. Ты нам очень нужна… здоровой.
Они говорили с ней как с ребёнком, с больным, хрупким существом. И в этой гиперопеке, в этом упорном умалчивании, Яна почувствовала не заботу, а ужасную правду, которую от неё скрывали. Что-то случилось. Что-то очень плохое. Настолько плохое, что даже тётя Люда не могла говорить об этом прямо.
Она не стала настаивать. Слишком слаба. Слишком разбита. Она позволила Марине помочь ей приподняться и медленно, глоток за глотком, стала есть бульон. Он был горячим, наваристым, самым вкусным, что она ела за последние годы. Но вкус не радовал. Он лишь подчёркивал пропасть между этой простой, домашней едой и тем холодным адом, из которого её вырвали.
Закончив, она снова опустилась на подушку. Глаза сами закрывались. Марина поправила одеяло.
— Спи, Ян. Спи спокойно. Здесь безопасно.
Тётя Люда, вытирая глаза углом фартука, вышла, притворив дверь.
Яна лежала в тишине медблока, слушая знакомые звуки лагеря за окном: крик ребёнка, отдалённый смех, скрип колеса тачки. Она была дома. Но её сердце было полно ледяной пустоты и невысказанных вопросов. Они спасли её. Но какой ценой? И почему никто не может смотреть ей в глаза? Сон накатывал тяжёлой, тёмной волной, унося прочь вопросы, но оставляя в душе тяжёлый, неподъёмный камень тревоги. Она уснула, но её сон был беспокойным, полным обрывков криков, выстрелов и чьего-то отчаянного, знакомого голоса, звавшего её имя.
Рассвет.
Яна проснулась от собственного учащённого сердцебиения. Голова гудела, тело ломило, но это была уже не та слабость от препаратов, а глубокая, костная усталость и душевная опустошённость. Тишина в медблоке была звенящей. Она не могла лежать.
Она поднялась, надела брошенную на стуле куртку (свою, родную, с запахом дыма и лагеря) и вышла на улицу. Воздух был кристально чистым, холодным, розовеющим от зари. Лагерь спал. Слишком тихо. Слишком мирно. И в этой идиллической тишине было что-то неправильное. Не хватало привычных утренних звуков: грубого смеха с плаца, звона посуды из столовой, командных окриков Артёма на построении.
Её ноги сами понесли её через спящий лагерь. Она не думала, куда идти. Просто шла. И наткнулась на Михалыча. Он стоял у своего домика, курил трубку, смотрел куда-то вдаль, в сторону леса. Его спина, обычно такая прямая, казалась сгорбленной. Увидев её, он не удивился, лишь медленно вынул трубку изо рта.
— Доченька, — его голос был тихим, хриплым от утренней немоты или от чего-то ещё. — Рано ты.
— Что случилось, дед? — спросила Яна, и её собственный голос прозвучал чужим, срывающимся. — Почему все… так тихо? Где Артём? Где ребята?