— И что мы будем делать? — спросила Медея.
— Любовь моя, богиня, спасибо тебе. Я счастлив, я так счастлив.
— Я спросила: что мы будем делать? — повторила Медея. Она легко могла им управлять. Каспар был дурной и бешеный, как собака, но ей он подчинялся. У него в глазах всегда было столько тоски, как у брошенных псов, притаившихся в переулках больших городов, где они никогда не станут кому-нибудь нужными.
Он был счастлив, что Медея полюбила его. Он был счастлив, что она — холодна, потому что внутри него пылал костер, достаточный для них двоих.
Медея взяла его за подбородок, и он заглянул ей в глаза. Она никогда не понимала, где кончаются его ужимки и начинается он сам. Это ему стоило стать шутом Благого Короля, но Благой Король не любил злые насмешки, ему нравилось, что Аурелиуш — добрый и дурак. Это и Медее иногда казалось смешным.
Каспар никогда не казался смешным — он был болезненным. И даже сейчас она не понимала, счастье он чувствует или страх.
— У нас будет ребенок, — повторила Медея. — С точки зрения законов существования Аркадии, это невозможно. Нам с тобой предстоит решить эту проблему тем или иным способом. Подумай хорошо.
Он засмеялся.
— А разве у тебя нет мудрого решения, о моя дочь Соломона?
— У Соломона было две дочери: Тафафь и Васемафа. Я не хотела бы быть кем-то со столь дурацким именем. Но мудрое решение у меня есть.
Он смотрел на нее, но Медея молчала.
— Ну же, ну же, ну же, — говорил он. Медея гладила его губы, не умея высказать столь страшной идеи. Наконец, она прошептала:
— Мы уйдем отсюда. В мир живых. Я хочу, чтобы наш ребенок родился и жил там. Если Отец допустил это, нарушив законы собственного мира, значит наш ребенок будет пешкой в его игре. Если же это сделало нечто могущественнее него, то неприятный сюрприз заставит его с подозрением относиться к ребенку и к нам. Мне не нравится ни один вариант.
Каспар смотрел на нее долго, чудовищность и рискованность самого этого предложения захватила его с головой.
Он представлял, что может сделать с ними Отец Смерти и Пустоты, могущественный первый на земле человек, выдернувший из пустоты само небытие. В глазах его вспыхивали радость и азарт, как будто кто-то дернул рубильник в его пьяной-пьяной голове.
И он сказал:
— Мы сделаем это.
Медее стоило этого ожидать. А потом Каспар подался к ней и коснулся губами ее живота.
И этого Медея не ожидала.
Мы с Адрианом открыли глаза одновременно. Темное небо уже разбавляли первые, несмелые капли света, и звезды стали тусклыми, далекими. Я прижала руку к горячему лбу Адриана.
— Мы не спим? — спросила я.
— Что ж, в самом конце, полагаю, может оказаться, что вся наша жизнь всего лишь сон.
Адриан широко зевнул и запустил руку мне в волосы, принялся перебирать пряди, одну за другой, будто это было делом его жизни, главной работой, таким же важным действием, как для Мойр — прясть судьбы. Я поцеловала его, и ощущая тепло его тела, и спокойствие, которым Адриан был наделен, сама успокаивалась. Я знала, что нам снился один и тот же сон. Нет, так было далеко не всегда, хотя пару раз мы действительно припоминали по утрам один и тот же кошмар. Но сейчас я ощущала нечто особое.
Мы с Адрианом словно были настроены на какую-то волну, принимали чей-то сигнал. Чувство было шизофреническое и при этом очень точное. Впрочем, наверное, шизофреники тоже были абсолютно уверены в истинности своих воззрений.
Некоторое время я просто целовала Адриана, и он делился со мной своим спокойствием, а я с ним — волнениями и чаяниями, касающимися нашей новой жизни. Каждый раз, когда мы были так близко, я будто ощущала, как все излишнее, сглаживается, как я получаю то, чего мне не хватало и отдаю то, чего было слишком много. Это было особенное чувство, которое, я думала, доступно лишь тем, кто любит друг друга по-настоящему. Какая-то удивительная химия или даже кулинария, позволяющая правильно готовить души. Это была забавная мысль, я засмеялась, легонько укусила Адриана.
И тогда он, наконец, спросил:
— Ты видела родителей?
— Да, мне они, как всегда, не понравились.
— Да уж, зрелище было не слишком приятное. И все же, ты думаешь это правда?
Я замерла, пытаясь прислушаться к своим ощущениям. Сон был иной — в нем не было ощущения, которое свойственно снам, участия в странном спектакле, вовлеченности. В этом сне вообще не было меня. Я будто бы еще не существовала.
И вправду, меня не было тогда.
Я смотрела на прошлое, когда мама и папа еще думали, что у них один ребенок. Когда мама и папа служили какому-то мифическому хрену.