Глава 1: Вибрация
Десятое мая. Я проснулся от того, что меня толкнули в бок.
Не резко, не грубо. Скорее, так: мир подо мной мягко качнулся, будто матрас лежал не на ржавых пружинах, а на поверхности очень спокойного, но вдруг встревожившегося моря. Я лежал на спине и смотрел в потолок, где трещина от угла до люстры за годы наблюдений обрела в моём сознании очертания Мыса Доброй Надежды. Сон ещё держал веки свинцом, но внутри черепа уже гудела навязчивая нота. Низкая, ровная, почти инфразвуковая. Так гудит трансформаторная будка в сотне метров, если ночь тихая-тихая. Но сейчас за окном был полновесный краснодарский день – я видел по свету, падающему сквозь грязноватые занавески, – и гудение шло не с улицы. Оно было повсюду.
Я приподнялся на локте. Воздух в комнате был неподвижен, тяжёл, как кисель. И в нём, в самой его плотности, жила эта вибрация. Она не звучала в ушах – она ощущалась кожей, костями, наполняла лёгкие чем-то вязким и дрожащим. На краю стола, где вчера вечером я чинил паяльником старый транзисторный приёмник, лежала рассыпанная канифоль. Мельчайшие золотистые крупинки на полированной деревянной поверхности начали двигаться. Не скакать, а именно двигаться, как железные опилки над магнитом, выстраиваясь в едва заметные, пульсирующие цепочки. Они ползли к краю стола, от края к центру, снова к краю. Медленный, гипнотический танец пыли.
Сердце вдруг забилось чаще, не от страха, а от какого-то инстинктивного, животного предчувствия. Мозг, ещё затуманенный сном, лихорадочно искал рациональное объяснение. Грузовик? Нет, мой пятый этаж в этой хрущёвке на окраине не дрожал даже от КамАЗа. Строители рядом? В воскресенье? Нелепо. Поезд? Слишком далеко. Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки сна и это странное ощущение. Гул начал спадать. Не обрываясь, а словно растворяясь, уходя вглубь земли или в толщину воздуха. Через минуту его уже не было. Только тишина, нарушаемая привычным утренним звуковым фоном: скрип соседских половиц, сдержанный рёв мотоцикла вдали, истеричные трели воробьёв под карнизом.
Я откинулся на подушку и уставился в Мыс Доброй Надежды. Может, просто сон? Сон в духе «начала землетрясения»? Но я не помнил, чтобы мне снились катаклизмы. Снилась обычно работа: бесконечные печатные платы, паутина проводов, монотонный голос шефа: «Семён, ты где? Шеф, да я уже еду».
Я – Семён. Двадцать семь лет. Радиоинженер-монтажник на небольшом, но гордом заводе «Квант», что выпускает измерительную аппаратуру для кого-то очень важного. Моя жизнь – это ровная синусоида на экране осциллографа. Никаких выбросов, никаких помех. Стабильная, предсказуемая, серая. Квартира досталась в наследство от бабушки, и с тех пор висит надо мной как дамоклов меч вечное, самому себе данное обещание «сделать ремонт». Обещание, которому уже лет пять, и которое каждый вечер, когда я прихожу с работы, усталый и пропахший канифолью и припоем, откладывается на завтра. На стенах – обои в мелкий цветочек, которые помнят ещё Брежнева. На кухне – газовая колонка, поющая дифирамбы каждому, кто решается принять душ. И тишина. Такая густая, что её можно резать ножом. Одиночество, которое когда-то жгло изнутри острыми угольками, теперь просто тлело, как старая гарь в пепельнице. Тлело и грело – смутным, привычным теплом не-присутствия.
Даже шеф, Иван Петрович, человек с лицом уставшего бульдога и сердцем, как мне иногда казалось, золотого тельца, похоже, решил мою судьбу «устроить». Недавно начал вбрасывать в разговоры намёки: «Молод ещё, Семён, но пора уже расти. Мастером стать. Ответственность на себя брать». А позавчера, задерживая меня после смены под предлогом проверки пайки новой партии плат, вдруг сказал, глядя куда-то поверх моей головы: «Дочка у меня, Аллочка, из института возвращается. На лето. Хорошая девчонка. Жизнерадостная. Ты, я смотрю, парень серьёзный, не болтаешься. Может, познакомлю?»
Я видел Аллочку однажды, на корпоративе по поводу юбилея завода. Высокая, стройная, с дорогим телефоном в стразах и смехом, который резал ухо, как стекло. Она говорила громко, много, исключительно о себе, и смотрела на таких, как я, сквозь призму снисходительного любопытства, с каким рассматривают музейный экспонат под названием «Заводской работяга образца 90-х». Нет, это было не моё. Совсем не моё. Моё было где-то там, за пределами этой синусоиды, но я давно перестал верить, что когда-нибудь найду точку входа в другую фазу.
Я встал, костяшки хрустнули. Прошёл в крошечную ванную. Холодная вода, щетина на лице, знакомое до тошноты отражение в потускневшем зеркале: обычные черты, обычные глаза цвета мокрого асфальта, волосы тёмные, непослушные. Лицо человека, который не ждёт подвоха, потому что не ждёт вообще ничего.