– О чём, чёрт возьми, думать?! – взревел я, спотыкаясь о валявшуюся на земле покрышку, которая оказалась не резиновой, а какой-то твёрдой, как камень.
– О дожде! – её ответ прозвучал как выстрел. Она резко остановилась перед глухой стеной какого-то сарая. Тупик. Красный свет настигал нас, заполняя проход. Тени серых плащей возникли у входа, перекрывая отступление. Их было уже не трое, а больше – словно пространство множило их. – Думай о дожде, Семён! О том Краснодаре, где идёт дождь! О тёплом, майском дожде! Представь капли на лице, на асфальте, запах мокрой земли! Вживись!
Она отчаянно оглядывалась по сторонам. Слева – стена сарая. Справа – стена. Прямо – стена. Но в самой глубине тупика, в тени, была дверь. Неприметная, облезлая, зелёная дверь в подъезд какого-то старого дома, которого, казалось, здесь быть не должно. Она была приоткрыта на сантиметр.
– Туда! – Лера рванулась к ней, волоча меня за собой. Пальцы её впились в моё запястье так, что боль пронзила руку, прошив панику острым, ясным ощущением.
Я попытался думать о дожде. Сквозь рёв сирены, сквозь давящий страх, я заставлял себя вспомнить. Не просто абстрактный дождь. Конкретный. Последний сильный дождь в моём Краснодаре был… неделю назад. Вечерний, тёплый, внезапный. Я стоял на балконе и курил, наблюдал, как капли хлещут по крышам гаражей, как мимо пробежала девушка, накрыв голову сумкой, как зашипел асфальт, и поднялся этот особый, пьянящий запах – пыли, смытой с дорог, раскалённого за день камня, мокрой листвы. Я вспоминал ощущение сырости, пробивающейся через футболку, когда я протянул руку из-под козырька балкона. Вспоминал звук – не вой, а ровный, убаюкивающий шум ливня, перекрывающий все другие городские звуки.
Мы ворвались в подъезд. Лера захлопнула дверь за нами, но я знал – это не преграда. Здесь пахло не озоном, а привычной, убогой затхлостью: влажный подвал, старая краска, моча. Было темно, только тусклый свет через запылённое стекло двери окрашивал всё в кроваво-красные тона. Мы стояли в крошечном пространстве между дверью и лестничным маршем, ведущим наверх. Слышали, как за дверью, в нескольких метрах, умолкла сирена. Воцарилась тишина, ещё более зловещая. Они подошли. Они были прямо за дверью.
Лера прижалась ко мне спиной, её дыхание было частым, прерывистым. Она судорожно сжимала Камень в кулаке, прижатом к груди.
– Думай, – прошептала она, и её шёпот был горячим у меня в ухе. – Думай о дожде. Не о них. Только о дожде. И держись за меня.
Я обхватил её за плечи, прижал к себе, чувствуя, как её худое, напряжённое тело дрожит. Закрыл глаза, пытаясь отгородиться от страха, от красного света, просачивающегося сквозь щели двери. Я вновь погружался в воспоминание. Дождь. Крупные, тёплые капли. Лужа у подъезда, в которую я всегда наступал. Отражение в ней фонаря, размытое и колышущееся. Звук, заливающий всё. Шум. Белый, ровный, успокаивающий шум дождя.
И тогда я почувствовал это. Сначала как лёгкое головокружение, будто я слишком быстро встал. Потом – как давление, нарастающее со всех сторон, не физическое, а какое-то иное, будто само пространство сжималось, пытаясь выдавить нас из себя. Воздух в подъезде загудел, но не низко, а высоко, тонко, как комар у виска. За дверью послышались шаги. Чёткие, тяжёлые. Они подошли вплотную.
Лера вскрикнула – коротко, подавленно – и вдавила Камень мне в ладонь. Я инстинктивно сжал его. Холодная твердь вдруг стала тёплой, почти горячей. Из-под наших век, из-под сомкнутых ресниц, прорвался ослепительный синий свет. Не пульсирующий, а ровный, мощный, заполняющий всё.
И мы начали скользить.
Нет, мы не двигались ногами. Мы стояли на месте, но ощущение было именно что скольжения – стремительного, неконтролируемого, как падение по мокрому, наклонному стеклу. Ноги потеряли опору, мир уплыл из-под них. Давление в ушах стало невыносимым, звук – растянутым, низким, как замедленная запись. Запах затхлости сменился чем-то острым, электрическим, а затем – запахом влажной штукатурки, пыли и… и дождя. Да, тёплого, майского дождя.
Скольжение прекратилось так же внезапно, как началось. Словно нас выплюнули.
Мы рухнули. Не от падения – просто ноги подкосились, и мы осели на холодный, мокрый бетон. Я ударился коленом, боль пронзила, яркая и живая. И это было хорошо. Это означало, что я чувствую. Что я здесь.
Первое, что я осознал – звук. Не тишина. Не вой сирены. А ровный, непрерывный, барабанящий шум. Шум дождя.