Мы свернули в более тихую улицу, застроенную старыми двухэтажными домами. Лера заметила полуоткрытую калитку, ведущую во внутренний дворик одного из таких домов. Мы проскользнули внутрь. Дворик был пуст, заставлен сарайчиками и старыми ваннами с землёй, где росли какие-то чахлые кусты. Но в глубине, под навесом, пристроенным к задней стене дома, было сухо. Там сложили какие-то доски, старую мебель.
Мы забрались под навес, в самую глубину, где нас не было видно с улицы. Здесь пахло прелыми досками, кошачьей мочой и сыростью, но это был запах жизни, а не мёртвой пыли. Мы скинули с себя промокшие куртки, развесили их на гвоздях, торчащих из стены. Лера вытряхнула из рюкзака содержимое: немного влажных, но сохранившихся компонентов нашего «генератора», пустую пластиковую бутылку, пару энергетических батончиков в мокрых обёртках (последние её припасы из её мира) и сам Камень, который она аккуратно положила на сухое место на ящике.
Мы сидели, прижавшись спинами к прохладной кирпичной стене, и просто дрожали. От холода, от отдачи адреналина. Дождь барабанил по железному навесу над нашими головами, создавая удивительно уютный, закрывающий от всего мира шум. После тишины Аркаима этот шум был музыкой.
– Ты… ты почувствовал? – спросила Лера через некоторое время, глядя перед собой. – Когда мы переходили?
– Да, – сказал я. – Как скольжение. Как будто мир под ногами стал жидким.
– Это он работал. Якорь. Он поймал твой образ, твоё воспоминание о дожде, и нашёл похожий паттерн в соседней реальности. Он не переносит тела. Он… перезаписывает наше местоположение в ткани мультивселенной. Мы как электроны, перепрыгнувшие на другую орбиту.
Она говорила тихо, почти мечтательно, наблюдая за струйками воды, стекающими с края навеса.
– Это было ужасно и прекрасно одновременно, – прошептал я.
Она повернула ко мне голову. Её лицо, очищенное дождём от пыли и пота, казалось моложе, но ещё более усталым. В глазах плавала сложная смесь эмоций.
– Спасибо, – сказала она неожиданно. – За то, что думал о дожде. Это был хороший якорь. Чёткий, эмоционально заряженный. Мои собственные мысли были… слишком паническими. Я не смогла бы одна.
– Мы справились вместе, – ответил я. И почувствовал странную теплоту внутри, несмотря на холод. Мы были командой. Пусть наспех, поневоле, но командой, которая прошла через первое, самое страшное испытание.
Она кивнула, потом неловко потянулась за рюкзаком, достала один из размокших батончиков, разломила его пополам и протянула одну часть мне.
– Ешь. Силы нужны.
Батончик был липким, слишком сладким, но я проглотил его за два укуса. Голод, который я не замечал в пылу погони, дал о себе знать. Лера ела медленно, маленькими кусочками, смотря в пространство.
– Что теперь? – спросил я, облизывая пальцы от шоколадной глазури.
– Теперь мы выживаем здесь. Нужно понять правила этого мира. Насколько он похож. Есть ли здесь Служба. Есть ли у нас аналоги. Можно ли найти еду, кров. А потом… думать, как попасть каждый в свой мир. Твой и мой. Теперь, когда мы знаем, что прыжок возможен, это вопрос техники и энергии.
Она говорила уверенно, но я видел тень сомнения в её глазах. Техника и энергия. В чужом мире, без инструментов, без понимания местных законов.
– А Камень? Он… потратил заряд?
– Да. Для прыжка нужен мощный импульс. Сейчас он «спит». Перезарядится от фоновых вибраций, но это время. Дни, может быть. Или часы, если найдём сильный источник. Но включать его здесь, не зная обстановки – опасно. Он как маяк. Может привлечь нежелательное внимание, если здесь тоже есть те, кто следит за аномалиями.
Мы замолчали, слушая дождь. Он начал стихать, переходя в мелкую, нудную морось. Свет из-за туч стал чуть ярче. Где-то залаяла собака. Обычный, живой звук.
Я посмотрел на Леру. Она сидела, обхватив колени, подбородок на коленях, и смотрела на свои мокрые кроссовки. В этот момент она выглядела не дерзкой беглянкой или уставшим учёным, а просто очень молодой, очень одинокой и очень испуганной девушкой, застрявшей бог знает где. И мне вдруг дико захотелось её обнять. Не из страсти, не из влечения. А просто чтобы дать немного человеческого тепла. Чтобы мы оба почувствовали, что не одни.
Я не решился. Вместо этого сказал:
– Мы справимся. Я ведь радиоинженер. Должен же я хоть на что-то сгодиться в этом бардаке.
Она подняла на меня взгляд, и в уголках её глаз снова появилась та самая, едва уловимая искорка.