– Может, и сгодишься, – сказала она, и её губы дрогнули в подобии улыбки. – Но сначала нужно найти сухие носки. Иначе никакая наука не спасёт от воспаления лёгких.
Мы снова рассмеялись. Уже не истерично, а тихо, устало. Смех был короче, но он снова связал нас. Мы были два островка в океане безумия. И пока мы были вместе, у этого безумия, казалось, было чуть меньше шансов нас поглотить.
Дождь почти прекратился. Из-за туч выглянуло бледное, размытое солнце, залившее мокрые крыши и асфальт холодным, но живым светом. Мир-отражение просыпался после ливня. А нам предстояло в нём проснуться и начать жить. Снова с нуля. Но на этот раз – вместе.
Глава 6: Искра в отражении
Дождь кончился, оставив после себя мир вымытым, блестящим и чужеродно-тихим. Мы вылезли из-под своего навеса во дворе, словно два мокрых зверька из норы, и начали осторожно исследовать новый Краснодар. Вернее, не новый – другой.
Первое, что бросилось в глаза после того, как мы вышли на центральную улицу – архитектура. Да, в моём Краснодаре было немало сталинского ампира, но здесь он царил абсолютно. Грандиозные, тяжеловесные здания с колоннами, барельефами, шпилями и звёздами подавляли своим масштабом. Всё было выше, массивнее, помпезнее. Даже обычные пятиэтажки, похожие на мои хрущёвки, имели здесь лепнину над окнами и подчёркнуто монументальные порталы подъездов. Город выглядел как столица. Или как его представление о столице. Вывески, которые я мельком видел раньше, теперь подтверждали догадку: «Министерство Регионального Развития Южных Территорий», «Главный Координационный Совет», «Центральный Архив Народного Достояния». Никаких следов знакомых федеральных сетей. Даже светофоры были другой, более архаичной формы, и мигали жёлтым светом, а не красным и зелёным.
Люди на улицах одевались немного иначе: больше строгих, даже несколько унылых пальто и шляп у мужчин, у женщин – платья прямого кроя, скромные причёски. Цветовая гамма одежды была приглушённой: серое, коричневое, тёмно-синее. Машины – почти исключительно «Волги» и «Москвичи» старых моделей, но в удивительно хорошем состоянии, будто только что с конвейера. Воздух, несмотря на недавний дождь, пах не выхлопами и шашлыком, а угольной пылью, влажным камнем и чем-то сладковатым – возможно, табаком особого сорта.
Мы шли, стараясь не привлекать внимания, но наши мокрые, помятые одежды всё же выделялись на фоне аккуратных прохожих. Лера вела нас целенаправленно, её взгляд скользил по фасадам, читая не вывески, а что-то иное.
– Ищешь что-то? – спросил я шёпотом.
– Место, где можно спрятаться. Надолго. Не подвал и не заброшку. Что-то… нейтральное. Где не живут, но и не следят. – Она вдруг остановилась, указав подбородком на высокое, узкое здание, зажатое между двумя громадами министерств. Оно было старым, кирпичным, в пять этажей, с огромными, почти во всю стену окнами на верхних этажах. Над парадной дверью висела едва читаемая вывеска: «Художественные мастерские № 7». Окна были грязными, некоторые заколочены фанерой. Дверь – массивная, дубовая, с коваными петлями – выглядела закрытой намертво. – Идеально, – прошептала Лера. – Студии. Творческие пространства. В таких мирах их часто финансируют по остаточному принципу. Могут быть заброшены.
Мы обошли здание. С тыльной стороны был чёрный ход – обычная металлическая дверь, тоже закрытая, но рядом с ней – разбитое окно подвального помещения, прикрытое изнутри картоном. Лера огляделась – улица была пустынна, лишь вдали слышался мерный стук колёс по трамвайным рельсам. Она подобрала с земли ржавую арматурину, засунула в щель между рамой и картоном, дёрнула. Картон с треском подался внутрь. Через минуту мы пролезли в темноту подвала, пахнущего краской, пылью и сыростью.
Фонарик, слабый после Аркаима, выхватывал из мрака груды холстов, опрокинутые мольберты, гипсовые слепки и банки с засохшей краской. Мы поднялись по узкой, винтовой лестнице на первый, потом на второй этаж. Помещения были пустынны, но следы недавнего присутствия встречались: окурки в пепельницах, пустые бутылки из-под дешёвого портвейна, обрывки газет. Но пыль на полу лежала нетронутой недели, если не месяцы. Видимо, студии использовались от случая к случаю.
На третьем этаже Лера нашла то, что искала. Дверь в конце коридора была приоткрыта. За ней оказалась огромная комната-мастерская с тем самым панорамным окном, выходящим на внутренний двор и крыши соседних домов. Стекло было грязным, но целым. В комнате царил творческий хаос: десятки запылённых картин стояли лицом к стенам, на большом столе валялись кисти, тюбики, палитры. В углу – развалившийся диван, покрытый пятнами краски. И главное – в противоположном от окна углу стояла буржуйка, старая, чугунная, с выводом трубы в стену. Рядом – аккуратная поленца дров, прикрытая брезентом. Кто-то явно использовал это место как убежище или для ночных посиделок.