Мы снова замолчали. Но это молчание уже не было неловким. Оно было наполненным. Общими мыслями, общим страхом, общим теплом от печки. Расстояние между нами на матрасе, которое вначале было в метр, теперь казалось несущественным. Я чувствовал исходящее от неё тепло, слышал её дыхание.
– Семён, – тихо произнесла она.
– Да?
– Спасибо, что тогда… в подворотне. Что солгал им. И что не сдал меня сейчас, когда мог бы попытаться договориться со Службой в обмен на своё спокойствие.
– Я не… – начал я, но она перебила.
– Знаю. Ты не такой. Но всё равно. Спасибо.
Её рука лежала на одеяле между нами. Я посмотрел на неё – узкую, с тонкими пальцами, с царапинами и засохшей грязью под ногтями. Рука, которая держала меня в погоне, которая собирала генератор в темноте, которая так цепко сжимала Камень. Я медленно, давая ей время отдернуть, накрыл её своей ладонью.
Она не отдернула. Её пальцы вздрогнули под моим прикосновением, затем замерли. Её кожа была прохладной, шершавой от холода и грязи. Но это прикосновение было электрическим. Оно прошло по моей руке, вверх по плечу, ударило где-то под рёбрами. Я увидел, как она прикрыла глаза, как её губы чуть разомкнулись.
Я не планировал этого. Не думал об этом сознательно. Но в тот момент, в этой тёплой, тёмной, безопасной комнате, после всего пережитого ужаса, после обмена какими-то сокровенными, грустными признаниями, это казалось единственно возможным, единственно правильным продолжением. Мы были два одиноких острова, и море между ними внезапно исчезло.
Я наклонился. Медленно, давая ей каждую миллисекунду, чтобы отстраниться, сказать «нет», остановить. Она не сделала ни того, ни другого. Она замерла, ожидая.
Первый поцелуй был неловким. Я промахнулся, губы коснулись уголка её рта. Она издала тихий, сдавленный звук, не то смешок, не то вздох. Я поправился, нашёл её губы. Они были сухими, потрескавшимися. И холодными. Мы просто прикоснулись. Замерли так, губа к губе, дыхание смешалось. Это был вопрос. И ответ.
Она ответила первая. Её губы разомкнулись, стали мягче, теплее. Она сама чуть наклонилась вперёд, увеличивая давление. Её рука вывернулась под моей, и её пальцы вцепились в мои, сплетаясь в замок.
Первый поцелуй длился секунды. Мы оторвались, смотря друг другу в глаза в полумраке. В её взгляде не было ни страха, ни сомнения. Было понимание. И голод. Тот же голод по чему-то настоящему, по теплу, по подтверждению того, что мы живы, что мы здесь, вместе.
Второй поцелуй начался без промедления. Уже не было неловкости, только стремительное, обоюдное падение в него. Её руки отпустили мои и взлетели к моему лицу, одна ладонь прижалась к щеке, пальцы вцепились в волосы у виска. Мои руки сами нашли её талию под грубым одеялом, притянули её ближе. Мы поцеловались с отчаянной, жадной интенсивностью людей, которые не знают, будет ли у них завтра. Я чувствовал вкус её губ – соль, возможно, от слёз или пота, и что-то сладковатое, приторное, от того размокшего батончика. Я чувствовал текстуру её кожи под пальцами, когда моя ладонь скользнула под футболку, коснулась рёбер, спины. Кожа была удивительно нежной, как шёлк, и в то же время покрытой мурашками от холода и, наверное, от этого самого прикосновения.
Она откинула голову назад, дав мне доступ к её шее. Я целовал её кожу там, где пульсировала жилка, чувствуя её быстрый, неровный пульс. Она стонала тихо, почти неслышно, её пальцы сжимались в моих волосах. Она пахла теперь не яблоком и полынью, а дымом от печки, пылью, потом и чем-то неуловимо своим, чистым и острым.
Мы опустились на матрас, не разрывая поцелуя. Одеяла сползли. Холод комнаты коснулся кожи, но нам было не до него. Мы согревали друг друга. Каждое прикосновение было открытием. Каждый вздох – подтверждением. Мы не говорили. Не было нужды в словах. Всё было ясно. Это была не просто страсть, вырвавшаяся наружу после стресса. Это было что-то более глубокое. Признание в том, что в этом хаосе миров и погонь мы нашли друг в друге точку опоры. Самую ненадёжную, самую опасную, но единственную.
Её руки стянули с меня футболку. Мои пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы на её штанах. Мы помогали друг другу, спеша, но без суеты, словно боялись, что магия момента развеется, если замедлиться. И когда наконец не осталось преград, когда кожа коснулась кожи в полной темноте, нарушаемой только треском поленьев в печке и нашим тяжёлым дыханием, мы замерли на мгновение, просто чувствуя. Тепло её тела под моим. Биение наших сердец, слившееся в один неистовый ритм.
И в этот самый момент, когда мир сузился до размеров этого матраса, до тепла наших тел, до шёпота кожи о коже, – в окно ударил луч света.