Он был резким, белым, слепящим. Не похожим на свет фар или уличного фонаря. Он был сфокусированным, как луч прожектора. Он прорезал темноту комнаты, выхватывая из мрака облако пыли, пару холстов, край нашего матраса. И замер, направленный прямо на нас.
Всё внутри меня оборвалось. Лера вскрикнула, вжалась в меня, пытаясь закрыться. Адреналин, который только что пылал в крови страстью, мгновенно превратился в ледяной ужас. Мой мозг выдал единственную мысль, кричащую паническим шрифтом: СЛУЖБА.
Луч не двигался. Он просто светил. Как глаз. Как прицел.
Мы лежали, не дыша, прижавшись друг к другу, застигнутые в самой интимной, самой беззащитной момент. Стыд, страх, ярость – всё смешалось в один клубок, сжимая горло.
Потом луч дрогнул и стал медленно скользить по комнате, как будто кто-то снаружи водил фонарём по окну, осматривая помещение. Он выхватил печку, стол с красками, груду холстов, снова вернулся к матрасу, но теперь уже не на нас, а чуть в сторону. Потом погас.
Темнота, наступившая после, была ещё более густой и зловещей. Мы лежали, не шевелясь, прислушиваясь. Ни шагов на улице, ни звука двигателя. Только наше бешеное сердцебиение, которое теперь казалось невероятно громким.
– Это… они? – прошептал я, и мой голос сорвался на хрип.
– Не знаю, – её шёпот был едва слышен. Она дрожала. Не от холода. – Похоже на патруль. Но свет… он был слишком направленным. Как будто сканировали.
Мы медленно, очень медленно поднялись, на ощупь найдя свою одежду. Страсть испарилась без следа, оставив после себя липкий, неприятный холод и всепоглощающий страх. Мы оделись в темноте, движения были резкими, несогласованными.
– Надо уходить, – сказала Лера, уже своим обычным, собранным, но напряжённым до предела голосом. – Они могли увидеть. Или запечатлеть. Это место скомпрометировано.
Я кивнул, хотя она в темноте не видела. Собирали наши жалкие вещи в рюкзак. Печка ещё тлела, давая немного света. В её багровом отблеске я видел лицо Леры – бледное, осунувшееся, снова закрытое маской выживальщицы. Но в её глазах, когда она мельком посмотрела на меня, я прочёл не только страх. Там была и досада. Горькая, яростная досада на то, что у нас отняли этот крошечный островок покоя. И на то, что наше первое настоящее, хрупкое сближение было так грубо, так похабно прервано.
Мы потушили печку, засыпав золу песком из ящика у стены. В полной темноте, на ощупь, мы выбрались из студии, спустились по чёрной лестнице в подвал и через разбитое окно выползли обратно во влажную, холодную ночь другого Краснодара.
Мы шли быстро, без цели, просто удаляясь от того места. Дождь снова начинал моросить. Адреналин и страсть, сплетённые в один тугой узел у меня в груди, теперь рвались наружу дрожью в коленях и странной, пустой тяжестью под ложечкой. Мы снова были в бегах. Но теперь между нами повисла не просто необходимость выживать. Повисла память о тепле её кожи на кончиках моих пальцев. О вкусе её губ. О том, как на миг мы перестали быть беглецами и стали просто мужчиной и женщиной. И о слепящем белом луче, который навсегда врезался в эту память, как клеймо опасности.
Мы нашли укрытие в арке какого-то моста через железнодорожные пути. Вонь мазута, холодный ветер, свист далёкого паровоза. Мы сидели, прижавшись друг к другу уже не от желания, а от холода и страха, и молчали. Искра, промелькнувшая в отражении чужого мира, была погашена. Но тлеющий уголь – память о ней – остался. И он обжигал сильнее, чем любой страх перед Службой. Потому что теперь бояться было чего-то большего, чем просто исчезновения. Теперь было чего бояться потерять.
Глава 7: Цена доверия
Дни в мире-отражении, который мы втайне прозвали «Ампирным», растянулись в однотонную, напряжённую ленту выживания. После того случая в студии мы стали призраками в полном смысле слова. Никаких больше уютных убежищ с печками. Мы спали по очереди в холодных подвалах, на чердаках, в заброшенных автомобилях на свалке на окраине города. Еду добывали, роясь в мусорных контейнерах за столовыми и кафе – здесь выбрасывали много, качество пищи было странным, часто безвкусным или с непривычными привкусами, но это было калориями. Воду брали из уличных колонок или кранов в общественных туалетах. Мы были грязные, вечно замёрзшие, пахшие сыростью и страхом.
Но хуже всего была не физическая лишения. Хуже была нарастающая трещина между нами. Та ночь в студии, прерванная лучом фонаря, висела в воздухе невысказанным упрёком и источником болезненной неловкости. Мы были вежливы друг с другом, координировали действия, делили пищу и ночные дежурства. Но та лёгкость, тот проблеск глубокого понимания, что мелькнул перед поцелуем, исчез. Мы снова стали просто сообщниками по несчастью. Только теперь между нами лежало ещё и это – вспыхнувшая и тут же задавленная страсть, превратившаяся в тяжёлый, неразрешённый груз.