Я шагнул внутрь, и мои шаги зазвучали гулко, как в пустой церкви. Прошёл в гостиную. Здесь тоже был порядок, нарушающий все законы моей памяти. Дивана не было. Вместо него стояли два строгих кресла у окна. На стенах – никаких книжных полок, только абстрактная картина в тонких рамках. Телевизора тоже не было. Комната была обставлена, но обставлена чужим, безличным вкусом. Как номер в хорошем, но бездушном отеле.
Я стоял посреди комнаты и чувствовал, как что-то нарастает внутри. Не страх. Что-то худшее. Чувство глубочайшего, экзистенциального нарушения. Это был мой дом. Место, где я оставлял частичку себя в каждой царапине, в каждом слое пыли. А здесь… здесь было чисто. И эта чистота была оскорблением. Она говорила: тебя никогда не было. Ты – призрак. Твоя жизнь – случайность, которую легко стереть.
Я пошёл на кухню. Здесь было больше всего сходства: та же планировка, тот же размер окна. Но и здесь всё было иначе. Стол был другим. Стулья – другими. На плите не было следов от моих вечно подгорающих яичниц. И тогда мой взгляд упал на холодильник. Старый, двухкамерный, как у меня. Я подошёл к нему, почувствовав холодный металл ручки. Зачем? Что я хотел там найти? Лёд? Пустоту?
Я дёрнул ручку. Дверь открылась с тихим шипением уплотнителя.
Холодильник был полон.
Это было так неожиданно, так нелепо, что я отшатнулся, ударившись спиной о край стола. На полках аккуратно стояли продукты. Но не мои. Какие-то банки с надписями на том же искажённом языке. Пакеты с молоком странной формы. Овощи в отделении для фруктов – но овощи, которых я не знал: фиолетовые корнеплоды, плоды, похожие на перец, но матово-белые. И запах. Не запах еды. Запах чего-то химически свежего, как в лаборатории.
И это стало последней каплей.
Всё, что копилось с момента нашего прибытия в этот мир – тишина, пустые витрины, хлопающие двери, этот стерильный, чужой дом, – обрушилось на меня одной чудовищной волной. Воздух перестал поступать в лёгкие. Горло сжалось. Сердце заколотилось с такой силой, что боль отдавала в виски. В ушах зазвенело, мир поплыл. Я схватился руками за стол, но пальцы не слушались, они дрожали, как в лихорадке. Я видел, как Лера что-то говорит, её лицо искажено беспокойством, но её голос не долетал до меня сквозь нарастающий гул в голове. Я падал. Падал не физически, а внутрь себя, в черноту абсолютной, животной паники. «Это не мой мир. Это пародия. Здесь всё не так. И я здесь застряну. Навсегда. В чистоте и тишине. Один. Даже Лера… она не моя, она тоже часть этого кошмара…»
Я услышал собственный стон. Глухой, полный отчаяния.
И тогда её руки прикоснулись к моему лицу. Сначала одна, затем вторая. Они были тёплыми, живыми. Она встала передо мной, закрыв собой вид на тот чужой холодильник, и прижала моё лицо ладонями, заставив смотреть на неё.
– Семён, – её голос пробился сквозь шум. Он был резким, почти командирским. – Смотри на меня. Только на меня. Дыши. Вместе со мной. Вдох. – Она сделала преувеличенно глубокий вдох, её грудная клетка расширилась. Я попытался повторить, воздух со свистом прошёл через сжатое горло. – Выдох. Медленно.
Мы дышали так несколько циклов. Её пальцы не отпускали моего лица, большие пальцы стирали слёзы, которые я даже не осознавал, что они текут. Её глаза, тёмно-синие, серьёзные, держали мой взгляд в плену, не давая ему убежать в сторону, к кошмару.
– Мы здесь, – говорила она твёрдо, разделяя слова. – Ты и я. Мы реальны. Этот мир – просто ещё один слой. Пыль на картине. Мы прошли сквозь него, и мы уйдём. Понял? Мы уйдём. Но сейчас мы здесь. И мы вместе.
Паническая атака начала отступать, оставляя после себя дрожь в коленях, пустоту в животе и стыд. Жуткий, всепоглощающий стыд за эту слабость.
– Прости, – прохрипел я. – Я…
– Не извиняйся, – она всё ещё не отпускала мое лицо. – Ты видел призрака. Призрака своей же жизни. Это страшно. Страшнее любых серых плащей.
Её взгляд смягчился. В нём появилось что-то кроме командирской твёрдости. Понимание. И боль – не за себя, а за меня. Мы стояли так посреди чужой кухни, в мёртвом мире, и её руки на моих щеках были единственной реальностью.
И тогда расстояние между нами, которое составляли лишь десятки сантиметров, исчезло. Не я, и не она – оно просто перестало существовать. Я наклонился, или она потянулась, я уже не помню. Наши губы встретились.
Это не был поцелуй, как в студии. Тот был исследованием, пробой, вспышкой страсти. Этот был… необходимостью. Глубокой, животной необходимостью подтвердить, что мы живы. Что мы тёплые. Что мы можем чувствовать что-то кроме страха.