Поцелуй был громким в тишине. Звук наших дыханий, смешавшихся, звук прикосновения губ, смутный стон, вырвавшийся у кого-то из нас, прозвучал как выстрел в этой стерильной пустоте. Но мы не испугались. Мы бунтовали против тишины. Мы заполняли её собой.
Это было быстро и жадновато. Без нежности, без прелюдии. Страсть, рождённая не от влечения, а от страха одиночества, от ужаса перед небытием, вырвалась наружу, сметая все преграды. Её руки соскользнули с моего лица на плечи, вцепились в куртку. Мои руки обхватили её талию, прижали к себе так сильно, что, кажется, могли сломать рёбра. Мы целовались, отступая от кухни, спотыкаясь, не разрывая контакта, словно боялись, что если отпустим друг друга хоть на секунду, то растворимся в этой белизне и чистоте.
Мы оказались в гостиной, на том самом холодном, отполированном паркете. Я чувствовал холод дерева через ткань джинсов, когда мы опустились на пол. Она была сверху, её вес давил на меня, её руки рвали молнию на моей куртке. Мои пальцы запутались в застёжке её ветровки, потом под ней, нащупывая тёплую кожу под футболкой. Всё происходило в полной, нарушаемой только нашим дыханием и звуками одежды, тишине. Каждый вздох, каждый шёпот её имени (или моё имя на её устах) был молитвой и богохульством одновременно. Мы оскверняли эту пустоту. Заполняли её собой. Своим страхом, своей жадностью, своим отчаянным желанием чувствовать.
Это было не красиво. Это было резко, иногда неловко, слишком быстро. Это было бегство. Бегство в ощущения, в тепло тела, в доказательство того, что мы ещё не стали призраками, как этот мир. Когда она закинула голову назад, обнажив горло, и я прижался губами к её пульсирующей жилке, она вскрикнула – коротко, громко, и звук эхом отскочил от голых стен, вернувшись к нам приглушённым, но живым. И это было победой.
Потом всё стихло. Мы лежали на полу, на холодном паркете, в центре чужой гостиной, сбив дыхание. Грудь вздымалась, пот стекал по вискам, смешиваясь. Тела были тяжёлыми, удовлетворёнными, но разум уже начинал просыпаться.
Первым пришёл стыд. Горячий, неприятный. Не стыд за сам акт. А за обстоятельства. За то, что это было порождено паникой. За то, что мы сделали это здесь, в этом мёртвом доме, на полу, как животные, спасающиеся от бури. Я не смотрел на неё. Смотрел в потолок, на идеально ровную белую поверхность.
Она пошевелилась рядом. Я почувствовал, как её тело напряглось, потом расслабилось. Она повернулась на бок, лицом ко мне. Её рука легла мне на грудь, ладонь распласталась над сердцем, которое ещё колотилось, но уже медленнее.
– Эй, – тихо сказала она.
Я повернул голову. Её лицо было близко. Волосы прилипли ко лбу и вискам. Щёки раскраснелись. Глаза были тёмными, бездонными, но в них не было ни сожаления, ни насмешки. Была усталость. И какая-то странная… близость. Та самая, которую мы потеряли после студии и вновь обрели сейчас, пройдя через ад паники и этот грубый, исцеляющий акт.
– Привет, – ответил я, и мой голос прозвучал хрипло.
– Ты вернулся? – спросила она, имея в виду не место, а состояние.
– Кажется, да.
– Хорошо.
Она приподнялась на локте, её взгляд скользнул по голым стенам, по чужой мебели, затем вернулся ко мне.
– Это место… оно выбивает почву из-под ног. Оно показывает тебе твой собственный дом и говорит: «Смотри, ты не нужен. Даже твоя память – ложь». Это хуже, чем Аркаим. Там хотя бы очевидно, что всё ненастоящее. А здесь… здесь почти правда. И это делает ложь в тысячу раз болезненнее.
Она поняла. Поняла без слов, что со мной произошло. И в этом понимании не было осуждения.
– Я испугался, что ты подумаешь… – начал я, но она положила палец мне на губы.
– Не надо. Мы оба испугались. И мы оба нашли способ не сойти с ума. Пусть и не самый изящный. – Уголки её губ дрогнули в слабой, усталой улыбке. – Зато теперь мы точно знаем, что мы не призраки. Призраки так не умеют.
Я рассмеялся. Коротко, с облегчением. Она присоединилась. Наш смех снова нарушил тишину, но на этот раз звучал не как вызов, а как нечто естественное, живое.
Мы полежали ещё немного, потом поднялись, стали искать свою разбросанную одежду. Одевались молча, но уже не было той неловкости, что была после студии. Была усталая, общая ясность. Мы пережили вместе нечто очень личное и очень тяжёлое. Это связало нас сильнее, чем любая страсть.
– Значит, – сказала Лера, застёгивая ветровку, – камень сработал, но… неточно. Он поймал резонанс места, но не времени или… варианта. Это не твой мир. Это его пустая оболочка. Значит, твой мир где-то рядом. В спектре. Мы на правильном пути.