Стемнело. Рыночный гул за окном не стих, но изменился. Крики торговцев сменились более гулкими, разнузданными голосами, зазвучала другая музыка – томная, чувственная, с бубнами и флейтами. Запахи тоже сместились – теперь пахло жареным мясом, алкоголем, дымом костров и чем-то дурманящим, пряным.
Мы лежали рядом на мешках со стружкой, укрытые грубым одеялом. Не прижимаясь друг к другу, но и не отодвигаясь. Просто лежали, слушая шум жизни за тонкой фанерной стеной. Это был наш первый по-настоящему безопасный вечер. Нас не преследовали. Нас не ждал за дверью призрак пустого мира. У нас была крыша, дверь на щеколде и несколько дней относительного покоя.
– Как думаешь, они здесь есть? – спросил я тихо, имея в виду Службу.
– В таком хаосе? – Лера задумалась. – Возможно. Но как иголка в стоге сена. Здесь слишком много аномалий, слишком много случайных скачков, щелей. Они бы не справились. Здесь свои законы. И свои охранники. – Она имела в виду хозяина в меховой безрукавке и ему подобных.
– Значит, можно передохнуть.
– Да. Можно.
Мы замолчали. Сквозь шум доносились обрывки песен, смех, чей-то скандал. Но эти звуки были фоном, стеной, отделявшей нас от остального мира. Здесь, в этой каморке, был наш крошечный островок.
Я повернулся на бок, чтобы посмотреть на неё. В полумраке я видел только смутные очертания её лица, блеск глаз. Она почувствовала мой взгляд и тоже повернулась ко мне. Никто не сказал ни слова. Просто смотрели. И в этом молчаливом взгляде было всё: благодарность за спину, вымытую сегодня, за ложь в подворотне, которая казалась уже целой вечностью назад, за то, что не бросила в панике у фонтанов, за то, что держала мое лицо в руках, когда мир рушился.
Я протянул руку, коснулся её щеки. Она прикрыла глаза, прижалась к моей ладони. Потом её рука накрыла мою.
Мы целовались медленно. Без спешки, без жадности, рождённой страхом. Это был поцелуй исследования. Узнавания. Мы уже были близки физически, но те два раза были вспышками, выбросами адреналина и отчаяния. Сейчас не было ни отчаяния, ни страха. Была тишина в комнате и гул рынка за окном. Была безопасность, хрупкая, купленная за транзистор, но безопасность.
Её губы были мягкими, чуть солоноватыми от пота. Я чувствовал, как трепещут её ресницы у моей щеки. Моя рука скользнула под одеяло, коснулась её бока, рёбер. Она вздохнула, и её дыхание стало глубже. Её рука потянулась ко мне, пальцы запутались в волосах на затылке.
Мы раздевались не спеша, помогая друг другу снять одежду в тесноте нашей лежанки. Каждое прикосновение было осмысленным, изучающим. Я чувствовал ладонями каждый шрам, каждую косточку на её спине, каждый изгиб её тела. Она делала то же самое, её пальцы скользили по моим плечам, груди, останавливаясь на старых ожогах от паяльника. Мы не говорили. Мы читали друг друга, как карты местности, по которым предстояло путешествовать.
Когда между нами не осталось преград, мы снова замерли, просто чувствуя тепло кожи, биение сердец так близко. Это не было страстным порывом. Это было торжественное, почти нежное соединение. Мы смотрели друг другу в глаза, и я видел в её взгляде то же, что чувствовал сам: изумление. Изумление от того, что посреди этого безумного многомирия, в этой грязной каморке над рынком, мы нашли это. Не просто укрытие для тел. А убежище для душ.
Она приняла меня медленно, и мы начали двигаться в унисон, под далёкий, чуждый аккомпанемент рыночной ночи. Это не был танец страсти. Это был ритуал. Ритуал подтверждения того, что мы живы. Что мы вместе. Что мы учимся не только выживать в этом хаосе, но и жить в нём. Жить самыми простыми, самыми древними проявлениями жизни.
Она обняла меня ногами, притянула глубже, её губы нашли моё ухо, и она прошептала что-то – не имя, а какой-то сломанный, нечленораздельный звук, полный чувства. Я ответил тем же, прижавшись лбом к её плечу. Наши движения были неспешными, глубокими, полными взаимного изучения. Мы учились друг другу. Учились, как две одинокие планеты, нашедшие наконец общую орбиту.
Позже, когда рыночный гул за окном начал наконец стихать, переходя в редкие, пьяные выкрики и храп, мы лежали, переплетённые, слушая, как бьются наши сердца, постепенно замедляясь, приходя в один ритм.
– Знаешь, – прошептала Лера в темноту, её голос был хрипловатым от усталости и всего прочего, – в моём мире я бы тебя, наверное, и не заметила. На лекции по квантовой механике. Ты бы сидел где-то сзади, а я в первом ряду, конспектируя.
– А в моём, – ответил я, целуя её висок, – ты бы прошла мимо меня на улице, даже не взглянув. Я был бы частью пейзажа. Статичным шумом.