– А здесь… – она не договорила.
– Здесь мы – весь пейзаж друг для друга, – закончил я за нее.
Она кивнула, её волосы поскрипывали по грубой ткани мешка. Потом добавила, уже почти засыпая:
– Завтра… завтра начнём искать компоненты для нового генератора. Здесь должно быть всё. На любом рынке есть всё.
– Угу, – пробормотал я, чувствуя, как сон уже тянет меня на дно. Но это был хороший, тёплый сон. Не прерываемый страхом погони. Под аккомпанемент далёкой, чужой музыки и под мерное дыхание женщины, прижавшейся к моему боку.
В этой комнатке, воняющей древесной пылью, под грубыми одеялами, мы нашли не просто передышку. Мы нашли новый способ быть вместе. Не как сообщники по несчастью. А как два человека, которые учатся жить в мире, где нет ничего постоянного, кроме этого хрупкого, выстраданного доверия между ними. И это было важнее, чем любой генератор или любой прыжок. Потому что это и было тем самым якорем, который мог удержать нас в здравом уме посреди бесконечного хаоса миров.
Глава 10: Близость и ловушка
Два дня. Сорок восемь часов, которые в памяти отпечатались как отдельная, золотистая, немного размытая реальность внутри реальности. Рыночный хаос, сначала оглушающий, стал нашим новым нормальным. Мы научились в нём жить. Вернее, позволили себе ненадолго забыть, что мы всего лишь беглецы, и притвориться теми, кем могли бы быть в иных обстоятельствах: молодой парой, затерявшейся в шумном, экзотическом городе.
Мы просыпались под гул, нарастающий с рассветом. Свет, проникающий через зарешечённое окно, был тёплым, пыльным. Первое утро я проснулся от того, что Лера, уже бодрствующая, лежала на боку и смотрела на меня. Не изучающе, не оценивающе, а просто смотрела. И улыбалась. Лёгкой, сонной улыбкой, которая делала её лицо совсем юным. Я ответил ей тем же, и мы лежали так, слушая, как где-то внизу начинается торговая возня.
Потом мы выходили «в свет». Сначала осторожно, оглядываясь, но постепенно страх притуплялся, растворяясь в пестроте и шуме. У нас были деньги – вернее, меновые единицы. Мы нашли на складе несколько старых, но целых радиоламп, которые не представляли ценности для нашего нового генератора, но явно котировались здесь. Лера, с прирождённым чутьём базарного торговца, сбыла их за полчаса, получив связку странных, керамических жетонов с отверстием посередине и пакетик местных бумажных денег – разноцветных, потрёпанных, с портретами незнакомых серьёзных людей.
На эти деньги мы купили еду. Настоящую, горячую, не из мусорных баков. Лепёшки, только что снятые с глиняной стенки тандыра, пахнущие дымом и зёрнами. Жареные на вертеле куски мяса, завёрнутые в тонкий, прозрачный лаваш, с зеленью и острым, обжигающим соусом. Фрукты – невиданные, пупырчатые, ярко-оранжевые шары со сладкой, душистой мякотью, и знакомые яблоки, но другого, более насыщенного вкуса. Мы ели, сидя на разложенном у какого-то забора тюке тканей, и смеялись, потому что соус тек по подбородку, а сок от фруктов делал пальцы липкими. Мы смеялись просто так. Без причины. Потому что было тепло, потому что были сыты, потому что над нами было небо (правда, затянутое сетями тентов и верёвок, но всё же небо), а не свод Аркаима или стерильный потолок пустого мира.
Мы купили мыло. Настоящее, пахнущее травами, а не химией. И новую, пусть и грубую, одежду – просторные штаны и рубахи из небелёного хлопка, в которых было удобно и которые не выделяли нас так кричаще. Мы даже нашли бочку с почти горячей водой у одного из общественных колодцев (здесь воду грели на кострах и продавали порциями) и смогли наконец вымыть головы. Сидя на солнышке на корточках, помогая друг другу смывать пену кувшинами, мы были похожи на двух больших, довольных детей. Пена стекала по её шее, и я видел, как она щурится от удовольствия, как солнечные зайчики играют в мокрых прядях её волос.
Вечером второго дня мы даже рискнули купить две порции какого-то густого, тёмного напитка, похожего на пиво, но с пряным послевкусием. Сидели на крыше нашего склада, куда можно было выбраться по внешней, аварийной лестнице, свесив ноги в пролом в парапете. Вид оттуда открывался сюрреалистичный: море огней, факелов, фонарей, бесконечное переплетение крыш, тентов, дымовых труб. Воздух был тёплым, пахнущим тысячами ужинов. Мы молча пили наш напиток, плечом к плечу, и я впервые за долгое время почувствовал что-то вроде… счастья. Остроконечного, хрупкого, но настоящего. Это было не то забытьё, которое я испытывал в своей старой жизни перед телевизором. Это была острая, почти болезненная радость от простого факта существования здесь и сейчас, с этим человеком.