Лера рассказывала о своём детстве, о том, как собирала камни у реки и пыталась разгадать их историю, о первой прочитанной научно-фантастической книжке, которая перевернула её мир. Я рассказывал о своих первых опытах с паяльником, о том, как в десять лет собрал радиоприёмник из хлама и поймал какую-то зарубежную волну – это было чудом. Мы говорили о глупостях, смеялись над нелепостями этого мира – над торговцем, который пытался продать нам «вечноцветущий кактус», оказавшийся пластиковым, над местным «оркестром», состоящим из трёх бубнов и одной расстроенной балалайки.
Я забыл о страхе. Серьёзно. Он куда-то отступил, затянутый бытом, смехом, теплом её плеча у моего. Мы строили планы: завтра пойдём к рядам, где торгуют электрохламом, поищем конденсаторы и тонкий медный провод. Послезавтра – попробуем раздобыть что-то вроде аккумулятора. Всё было просто, почти идиллично.
Идиллия закончилась на исходе второго дня, когда мы, довольные и немного сонные после ужина, пробирались обратно в наш склад через вечернюю толпу. Рынок в это время преображался: дневной деловой гул сменялся более разгульным, пьяным весельем. Горели костры, в воздухе висел запах жжёных трав и алкоголя. Мы шли, держась за руки, и я даже не сразу заметил, как что-то изменилось.
Первым тревогу почуяла Лера. Её пальцы вдруг сжали мои судорожно. Она замедлила шаг, её голова повернулась, сканируя толпу.
– Что? – спросил я.
– Не знаю. Тише.
Она прислушалась. И я тоже. Сквозь общий гомон начали проступать другие звуки. Не крики торговцев. Чёткие, отрывистые команды. На непонятном языке, но интонация была универсальной: приказ, порядок. И ещё – лай собак. Но не тех тощих, бродячих псов, что рыскали по помойкам. Глухой, злой, тренированный лай.
Я увидел движение на периферии. В толпе, как тени, заскользили фигуры в тёмно-серых, почти чёрных, коротких плащах. Не такие строгие и казённые, как в нашем мире, но с той же безликой эффективностью. Их было немного, но они двигались синхронно, отсекая потоки людей, направляя их в определённое русло. А впереди них шли другие. Местные. Одеты кто во что: в лохмотья, в меха, в яркие одежды. Но их объединяло одно – пустые, замутнённые глаза и странная, раскачивающаяся походка. Они шли, вытянув руки перед собой, как сомнамбулы, и их головы поворачивались из стороны в сторону, будто они нюхали воздух.
– Сенситивы, – прошептала Лера, и её лицо побелело. – Местные, с остаточной чувствительностью к аномалиям. Служба нанимает их как ищеек. Они чуют «чужаков». Чуют нас. Беги!
Она рванула в сторону, таща меня за собой, протискиваясь сквозь внезапно обезумевшую толпу. Крики сменились воплями, началась давка. Кто-то кричал, что это налоговая облава, кто-то – что бандитская разборка. Собаки залаяли ближе.
Мы бежали, не разбирая дороги, отталкиваясь от спин, падая, поднимаясь. Сердце, которое только что билось ровно и спокойно, теперь колотилось, вырываясь из груди. Адреналин, сладкий и горький, снова залил кровь, смывая идиллию, как горячая вода смывает грязь.
Нам перекрыли прямой путь к нашему складу. Серые плащи и сенситивы сомкнули полукольцо, оттесняя людей к центру площади. Мы рванули в единственный свободный проход – узкий лаз между двумя кирпичными стенами. Он вывел нас на задворки, на огромную, грязную площадку, заставленную грузовиками. Не современных марок, а допотопных, квадратных, с высокими деревянными кузовами. Здесь было темнее, пахло соляркой и навозом. Но и здесь уже слышались шаги и лай.
– Наверх! – скомандовала Лера, указывая на ближайший грузовик, кузов которого был ниже других.
Мы подбежали, она, используя выступ на колесе, ловко вскарабкалась на борт. Я последовал за ней, чувствуя, как дерево обдирает ладони. Мы оказались на крыше кузова, покрытой брезентом. С этой высоты было видно, как серая цепь загонщиков медленно, но верно прочёсывает рынок, выгоняя людей на открытые пространства. Сенситивы, с их раскачивающейся походкой, шли прямо по нашему следу, ведомые каким-то внутренним чутьём.
– По крышам! – крикнула Лера. – Пока они не перекрыли все выходы!
Мы побежали. Это был безумный, отчаянный паркур по неровным, шатким поверхностям. С одного кузова на другой, прыгая через полуметровые провалы, проваливаясь по колено в провисший брезент, скользя по мокрому от росы дереву. Под ногами грохотало, лай собак и крики преследователей приближались. Я видел, как Лера впереди, её фигура мелькала в полумраке, ловкая и стремительная, как куница. Я бежал за ней, думая только о том, чтобы не отстать, не оступиться, не подвести.