Мы добрались до края последнего в ряду грузовика. Дальше была узкая улочка, но спрыгнуть вниз – значило оказаться в поле зрения. И тут Лера, оглядевшись, указала вперёд, на следующий ряд машин, стоявших перпендикулярно. Между ними был метровый пролом. Не прыжок, а падение.
– Придётся! – она даже не посмотрела на меня, сделала шаг назад для разгона и прыгнула.
Я видел, как её тело на мгновение повисло в воздухе, потом она приземлилась на крыше соседнего фургона с глухим стуком, покатилась, но вскочила на ноги. Она обернулась, её лицо в темноте было бледным пятном, и она махнула рукой: «Давай!»
Я отступил, сердце колотилось где-то в горле. Шум погони был уже прямо за спиной. Я увидел тёмные фигуры, выбегающие на площадку со стороны рынка. Не думать. Просто делать.
Я разбежался и прыгнул. Мир замедлился. Я летел, чувствуя, как холодный воздух бьёт в лицо, как подо мной зияет чёрная пустота. Потом удар. Не о дерево. О что-то мягкое, упругое, с глухим, податливым звуком. Брезент подо мной не выдержал. Я провалился.
Темнота. Мягкость. И запах. Оглушительный, головокружительный, прекрасный запах миллионов цветов. Сладкий, пьянящий, густой, как сироп.
Я лежал, не в силах пошевелиться, оглушённый падением. Надо мной зиял пролом в брезенте, через который виднелся кусочек звёздного неба. А вокруг, подо мной, надомной – была мягкая, прохладная, бархатистая масса. Я запустил в неё пальцы. Лепестки. Множество лепестков.
– Семён! – услышал я приглушённый крик сверху. Лера заглянула в пролом. – Ты живой?
– Кажется… да, – прохрипел я. – Что это?
– Тюльпаны, – ответила она, и в её голосе прозвучала истерическая нота. – Фургон с тюльпанами. Повезло. Мог быть с кирпичом.
Она бесшумно соскользнула вниз через тот же пролом, устроившись рядом со мной в этом море цветов. Мы лежали на спине, запыхавшиеся, в темноте, по колено в прохладных, шелковистых лепестках. Сверху доносились звуки погони: крики, лай, топот по крышам соседних грузовиков. Но здесь, в нашем алом, душистом укрытии, было тихо. Только наше прерывистое дыхание да лёгкий шелест лепестков при каждом движении.
Адреналин ещё бушевал в крови, заставляя дрожать руки, сжимать зубы. Но одновременно накрыла дикая, неконтролируемая волна облегчения. Мы были живы. Мы ускользнули. Опять. И это укрытие… оно было абсурдным, прекрасным, невероятным.
Лера засмеялась. Тихим, сдавленным смешком, который быстро перешёл в беззвучное сотрясание плеч. Я присоединился. Мы лежали в тюльпанах и тряслись от смеха, смеха, граничащего со слезами, смеха, в котором была вся накопленная усталость, весь страх и вся нелепость нашего положения.
Постепенно смех стих. Мы лежали, глядя в чёрный пролом над нами, где мерцали две-три бледные звёзды (или это были фонари на дальних крышах?). Моя рука наткнулась на её руку в толще лепестков. Я сжал её. Она ответила тем же, цепко, будто боялась, что я исчезну.
Шум наверху начал удаляться. Облава, не найдя нас, двинулась дальше, или сенситивы потеряли след в этом море запахов. Наступила тишина, нарушаемая только далёким гулом рынка и нашим дыханием, которое наконец выравнивалось.
Я повернул голову к Лере. В слабом свете, проникающем сверху, я видел её профиль. На её ресницах, щеках, в волосах блестели крошечные зёрнышки – пыльца. Она была вся усыпана ею, как блёстками. И прекрасна в этой абсурдной, церемониальной красоте.
Она тоже повернулась ко мне. Её глаза в полумраке казались огромными, тёмными. В них не было смеха теперь. Была та же смесь, что бушевала и во мне: остаточный страх, дикое облегчение, усталость до мозга костей и что-то ещё. Что-то, что всегда вспыхивало между нами после таких моментов, когда смерть проходила так близко, что чувствовалось её ледяное дыхание.
Она не сказала ни слова. Просто подтянулась ко мне через бархатную толщу цветов. Её губы, тоже в пыльце, нашли мои. Поцелуй был не нежным. Он был жадным, властным, полным той же самой животной радости, что мы живы. В нём был вкус страха, сладости пыльцы, соли пота. Мы целовались, обсыпанные лепестками, в этой благоухающей могиле, которая стала нашим спасением. Наши руки, липкие от сока цветов, хватались друг за друга, впиваясь в одежду, в кожу, как будто пытаясь вжаться друг в друга, слиться в одно целое, чтобы никакая Служба, никакие сенситивы не смогли бы разорвать эту связь.
Мы не раздевались. Не было времени, не было сил, да и пространство было тесным. Но этот поцелуй, эти прикосновения в темноте, под шелест миллионов алых лепестков, были более интимными, чем любая физическая близость. Это было клятвой. Немой, отчаянной клятвой, которую мы давали друг другу, зарываясь в цветы.