Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дух, она прижалась лбом к моей щеке, её дыхание обжигало кожу.
– Ни за что, – прошептала она, и её голос дрожал. – Ни за что я не дам им тебя забрать. Ни за что.
– И я тебя, – выдохнул я, целуя её висок, в густую, пахнущую пыльцой шевелюру. – Мы выберемся, Лера. Мы обязательно выберемся. Оба.
Мы лежали так, прижавшись друг к другу, слушая, как затихают последние звуки погони. Запах тюльпанов кружил голову, смешиваясь с запахом нашего страха и нашего взаимного обещания. В этом фургоне, на краю рыночного хаоса, мы снова нашли друг друга. Не в неге и покое, а в самой гуще опасности. И эта близость, рождённая в лепестках и страхе, казалась теперь прочнее любых стен, крепче любых замков. Мы были двумя семенами, занесёнными ветром в одну щель между мирами. И мы прорастали там, цепляясь друг за друга, несмотря ни на что.
Глава 11: Холодный мир
Прыжок был неуклюжим, с подбитым крылом. Мы рванули из духоты тюльпанового фургона, едва дождавшись, когда шум облавы стихнет, не к месту, а от места. Камень, всё ещё тёплый от нашего совместного напряжения, выстрелил наугад, поймав первый попавшийся, самый простой резонанс — отчаянное желание «куда угодно, только не сюда».
«Куда угодно» оказалось адом изо льда и ветра.
Первым ощущением был не свет, не звук, а холод. Он впился в кожу, в лёгкие, в самое нутро, ещё до того, как я успел открыть глаза. Резкий, сухой, режущий холод, как от лезвия. Я ахнул, и пар вырвался изо рта густым, белым облаком. Мы стояли посреди сугроба по колено. Ноги в тонких кроссовках моментально онемели.
Я открыл глаза. Краснодар. Или то, что от него осталось. Была ночь. Но не тёмная, а залитая синеватым, призрачным светом от огромной, полной луны, висевшей в чёрном, беззвёздном небе. Всё было укрыто снегом. Не пушистым, свежим, а плотным, слежавшимся, покрытым жёсткой, ледяной коркой. Сугробы громоздились у стен домов, перекрывая первые этажи. С крыш свисали гроздья сосулек длиной в человеческий рост. Деревья стояли как ледяные призраки, каждую ветку сковал прозрачный панцирь. Провода, утяжелённые толстым слоем инея, провисали низко, почти до земли. Ветра не было, была метель — но какая-то немая, вертикальная: бесшумно, неспешно, из невидимых туч сыпалась колючая снежная пыль.
Звуков почти не было. Только тот самый хруст под ногами — не пушистый скрип, а сухой, ломкий хруст, будто мы шли по битому стеклу. И тишина. Глубокая, подавляющая, зимняя тишина, нарушаемая лишь далёким завыванием ветра в каких-то трубах.
— Х-холодно, — выдохнула Лера, и её слова тут же застыли в воздухе маленьким облачком. Она обхватила себя руками, её тело сжалось в комок. На нас была только лёгкая, рыночная одежда из небелёного хлопка. Она не держала тепло вообще.
Паника на этот секунду была тоньше, острее ледяной иглы. Не страх перед погоней, а страх перед самой средой. Мы могли погибнуть здесь просто так, за считанные часы. Замёрзнуть, как мухи в янтаре.
— Двигаться, — проскрипел я зубами, которые уже начали стучать. — Надо найти укрытие. Сейчас же.
Мы побрели, спотыкаясь о невидимые под снегом препятствия, через пустынную, занесённую улицу. Каждый шаг давался с трудом. Холод проникал сквозь ткань мгновенно. Он жёг открытые участки кожи — лицо, руки. Я чувствовал, как немеют уши, кончик носа. Дыхание было коротким, колючим, обжигало горло. Мы шли, прижимаясь друг к другу боком, пытаясь хоть как-то сохранить остатки тепла.
Город был пуст. Ни огней в окнах, ни следов на снегу. Только белизна, синева лунного света и эта пронзительная, мёртвая тишина. Казалось, жизнь здесь вымерла или никогда не существовала. Но мы видели дома. Они стояли целые, лишь некоторые окна были разбиты, и оттуда выглядывали сугробы. Это был не апокалипсис, а скорее… состояние. Вечная зима.
Мы шли, может, полчаса. Казалось — вечность. Тела стали тяжёлыми, непослушными. Мысли путались, в голове звенело от холода. Я уже начал подумывать о том, чтобы попытаться вломиться в любой дом, когда Лера, шедшая впереди и всматривавшаяся в темноту, вдруг остановилась и указала вперёд.
— Труба, — прошептала она. — Идёт пар.
Я присмотрелся. Из-за крыши низкого, приземистого здания в отдалении действительно поднимался в неподвижный воздух слабый, едва заметный столбик пара. Он тут же растворялся в метели, но это был знак. Жара. Источник тепла.
Мы почти побежали, спотыкаясь и падая в снег. Здание оказалось старой котельной. Кирпичное, с высокими, закопчёнными окнами. Одна из огромных двустворчатых дверей была приоткрыта, из щели валил тот самый пар и лился тусклый, желтоватый свет.