Мы ввалились внутрь, едва переступив порог, и рухнули на бетонный пол, отряхиваясь от снега. Воздух внутри был влажным, густым и божественно тёплым. Пахло углём, машинным маслом, ржавчиной и горячим металлом. После ледяного ада снаружи это было раем.
Котельная работала. В центре помещения стоял монструозный, покрытый потёками ржавчины и изоляцией котёл, от которого шли трубы во все стороны. Он тихо потрескивал, и от него исходило живое, осязаемое тепло. Напротив, у стены, была будка сторожа — стёкла запотевшие, внутри горела лампочка под зелёным абажуром, но никого не было видно. Всё было покрыто слоем угольной пыли и пепла.
Мы лежали на полу, отогреваясь, и дрожали. Дрожь была такой сильной, что зубы выбивали дробь. Постепенно тепло начало проникать внутрь, размораживая конечности. Сначала это было больно — тысячи иголок кололи онемевшие пальцы рук и ног, лицо горело. Мы стонали, растирая руки, дыша на них.
— Одежда мокрая, — сказала Лера, её голос всё ещё дрожал. — От снега. Она не согреет. Надо снять.
Это было логично, но от мысли раздеться в этом странном месте, пусть и тёплом, было не по себе. Однако альтернатива — остаться в мокром — была верной дорогой к воспалению лёгких.
Мы нашли относительно чистый угол, за грудой мешков с чем-то, что могло быть углём. Отвернувшись друг от друга, мы сняли промокшие штаны и рубахи. Остались только в нижнем белье — простом, хлопковом, тоже слегка влажном. Потом Лера, обыскав будку сторожа, нашла два грубых, серых, но сухих и толстых одеяла, пропахших табаком и потом. Мы закутались в них, как в коконы, и придвинулись поближе к котлу.
Тепло было блаженством. Оно проникало сквозь одеяла, разогревало кожу, мышцы, кости. Дрожь понемногу стихала. Мы сидели на разостланной на полу нашей же мокрой одежде, спиной к тёплой металлической стенке котла, укутанные с головой, и просто молчали, наслаждаясь тем, что не замерзаем.
Но даже в одеялах, вплотную к источнику тепла, мы чувствовали, как холодный воздух котельной гуляет по полу, забирается под края ткани. Одеяла были большими, но тонкими. По отдельности мы всё равно бы замёрзли.
Лера посмотрела на меня. Я посмотрел на неё. Без слов всё было понятно. Это был не вопрос желания. Это был вопрос выживания.
— Давай… совместим одеяла, — тихо предложила она. — И… будем ближе. Иначе тепло будет уходить.
Я кивнул. Мы расстелили одно одеяло на полу, поверх мокрой одежды. Второе оставили как покрывало. Потом, не глядя друг на друга, мы легли рядом на это импровизированное ложе, спиной к котлу, и накрылись вторым одеялом. Но даже так, между нашими телами оставалась щель, в которую забирался холод.
— Ближе, — прошептала Лера. — Нельзя иначе.
Она повернулась ко мне спиной. Я придвинулся, прижавшись к ней сзади, обняв за талию, чтобы максимально сократить расстояние между нашими телами. Она прижалась ко мне всей спиной, затылком к моей щеке. Мы лежали, как две ложки в ящике. Её тело сначала было прохладным, но быстро согревалось от моего. Под тонким хлопком её белья я чувствовал каждый позвонок, рёбра, изгиб талии. Дышал в её мокрые от растаявшего снега волосы. Это был самый интимный телесный контакт за всё наше знакомство. Более интимный, чем страсть в тюльпанах или нежность в рыночной каморке. Это была нагая необходимость, чистая биология: два млекопитающих, сбившихся в кучу, чтобы выжить.
Сначала было неловко. Я чувствовал, как она напряжена. Я сам был скован. Мы лежали неподвижно, прислушиваясь к тихому гулу котла, к далёкому завыванию вьюги за стенами. Но постепенно, по мере того как тепло наших тел сливалось под общим одеялом, создавая свой собственный микроклимат, напряжение стало уходить. Мышцы расслабились. Дыхание синхронизировалось.
— В детстве, — вдруг тихо заговорила Лера, её голос был приглушён одеялом и моим плечом, — я боялась темноты. И холода. Мама включала мне ночник в форме луны. И клала в ноги грелку. Мне казалось, это два источника волшебства: свет и тепло. А оказалось, всё гораздо прозаичнее. И… сложнее.
Я молчал, слушая. Её спина под моей рукой мягко поднималась и опускалась.
— А я, — сказал я после паузы, — боялся, что в шкафу живёт кто-то. И представлял, что если я соберу радиоприёмник, то смогу поймать его голос. Или голоса из других миров. Чтобы доказать, что я не один в своей комнате.
Она тихо рассмеялась, и смех её отдался вибрацией в её спине, которую я чувствовал грудью.