Я шёл по улице Красной, точнее, по её менее парадной, задворочной части, уже почти приближаясь к проходной завода. Утро развернулось во всю свою майскую мощь: солнце палило с безоблачного неба, асфальт начинал плыть на перекрёстках, издавая тот самый, знаемый каждым южанином запах горячей смолы и пыли. Городской шум был привычным гвалтом: рёв моторов, визг тормозов где-то вдали, обрывки музыки из открытых окон машин, голоса, смех, ругань дворника, подметающего окурки. Всё как всегда.
Но я этого почти не слышал.
Внутри у меня звучал её голос. Хрипловатый, сдавленный от бега: «Простите…» И потом шёпот, в котором дрожала вселенная: «Камень? Тёмно-синий…» И глаза. Бога ради, эти глаза. Цвета невыспавшегося неба, а точнее – того узкого просвета в тучах перед самым рассветом, когда синева уже не ночная, но ещё и не дневная. В них был не просто испуг. В них была целая история, которую я прочёл за долю секунды: отчаянная решимость, съедаемый ею же страх, ярость, уязвимость. И в последнем взгляде – не просто предостережение. Просьба. О чём? Чтобы я не видел? Чтобы я забыл? Или чтобы я… помог?
Я солгал для неё. Двум явно не рядовым гражданам. Словно какой-то выключатель в мозгу щёлкнул, и я, Семён, радиоинженер, мастер по избеганию конфликтов и лишних движений, вдруг встал на пути чего-то очень серьёзного. И теперь нёс в рюкзаке причину всего этого.
Мысленно я снова и снова прокручивал момент столкновения. Её вес, упругость тела под ветровкой, запах яблока и полыни – дикий, не городской, будто она прибежала прямиком с заросшего пустыря. Её пальцы, шарящие по брусчатке. Холодок камня в моей ладони.
Я машинально свернул с главной улицы в сеть более тихих переулков. Здесь было чуть прохладнее, тень от старых, разлапистых каштанов лежала на асфальте кружевными пятнами. Мой путь лежал прямо, через три квартала, потом налево, к проходной. Но мысли путались, наворачиваясь одна на другую, как плохая пайка.
«Что это за камень? – спрашивал я сам себя, спускаясь по невысокой лестнице, ведущей в небольшой скверик. – Какой-то артефакт? Учёный образец? Украденный драгоценный?» Но драгоценные камни так не светятся изнутри. И за ними не гонятся такие… организованные люди. В их движениях, в их взглядах была казённая, отлаженная эффективность. Не криминал. Служба. Какая-то служба.
Камень в рюкзаке словно отозвался на мои мысли. Не пульсацией света – он был глубоко в кармане. А тем самым давлением. Оно усилилось, стало похоже на лёгкую, но упругую волну, расходящуюся от точки на спине. У меня даже дыхание перехватило на секунду. Я остановился посреди скверика, у старого, облупленного фонтана, который не работал уже лет десять. Поставил рюкзак на скамейку и, оглядевшись – вокруг было пусто, лишь пара голубей клевали что-то у другой лавочки – расстегнул карман.
Синее свечение в глубине ткани казалось чуть ярче. Я не стал вытаскивать камень, только прикоснулся к нему кончиками пальцев. Холод. И та самая высокочастотная вибрация, которую скорее чувствуешь нервами, чем слышишь. Он был живой. Не в биологическом смысле. В энергетическом. Как батарейка. Или как передатчик.
«Надо отнести его в полицию, – рациональная часть мозга попыталась взять верх. – Сказать, что нашёл. И забыть. Забыть про девушку, про этих людей, про всё». Но другая часть, та самая, что заставила солгать, тихо спрашивала: «А что с ней будет? Они её найдут. Без камня. Или с ним. Разницы, наверное, нет. Но если они такие… официальные, может, она и есть преступница? Украла что-то важное».
Её лицо всплыло перед глазами снова. Не преступница. Испуганная. Загнанная. И ещё… одержимая. Да, в её панике была одержимость целью. Она бежала не просто спасая шкуру. Она что-то делала. И провалила.
Я вздохнул, с силой застегнул карман, будто запихивая обратно не просто камень, а целый рой тревожных мыслей. Взял рюкзак на одно плечо и побрёл дальше, уже почти на автомате.
Скверик выходил в узкий проезд между двумя глухими заборами – чёрным, заводским, и рыжим, ржавым, отгораживающим какую-то заброшенную территорию. Это была моя ежедневная тропа. Сто пятьдесят шагов по бетонным плитам, треснувшим и поросшим у краёв жёсткой травой. Слева – забор с колючкой, справа – кирпичная стена какого-то старого цеха, без окон, лишь вентиляционные решётки под самой крышей. В конце проезда – арочный проход в кирпичной кладке, ведущий прямиком на улицу, где стояла проходная моего завода. Арка была низкой, сводчатой, выложенной ещё дореволюционным кирпичом – тёмно-красным, потрескавшимся, но крепким. Я проходил под ней каждый день, всегда наклоняя голову, хотя высоты хватало. Просто привычка.