Я зашёл на кухню. Мама помешивала суп в кастрюле. Она обернулась, улыбнулась.
— Ну что, приведи себя в порядок, помой руки. И девушку свою пригласи. Стеснительная она у тебя.
— Мам, — начал я, и голос предательски дрогнул. — У меня… всё в порядке.
— Вижу, что не очень, — она положила ложку, подошла, потрогала мой лоб. — Не горячий. Но вид уставший. Опять на работе засиживаешься? Я же говорила, здоровье дороже.
Это было её. Её жесты, её слова, её забота. Я чувствовал, как что-то внутри тает, как ледяная скорлупа, которой я оброс за годы одиночества, даёт трещины. Здесь можно было остаться. Бросить этот безумный бег по мирам. Бросить Леру с её опасным камнем и вечным страхом. Просто жить. В своём, почти идеальном мире, с живой мамой.
Обед прошёл в странной, натянутой атмосфере. Мама пыталась поддерживать беседу, расспрашивала Леру о работе. Лера отвечала односложно, вежливо, но её взгляд был пустым, она смотрела куда-то мимо. Я почти не слышал, о чём они говорят. Я видел мамины руки, как она накладывает мне в тарелку суп, слышал её голос, и внутри росло чудовищное, предательское желание. Остаться.
После обеда мама ушла в свою комнату «прилечь». Мы остались одни в гостиной. Лера сидела на краю дивана, скрестив руки на груди. Молчание было густым, тяжёлым.
— Ну? — наконец спросила она, не глядя на меня. — Убедился?
— Она… она настоящая, Лера, — пробормотал я.
— Нет. Она — эхо. Очень громкое, очень убедительное. Но эхо. И оно хочет тебя здесь задержать. Это ловушка, Семён. Ловушка для беглецов, которые ищут дом. Она предлагает тебе почти всё, что ты потерял. За исключением одного — правды.
— Какая разница? — взорвался я шёпотом, чтобы не услышала мама. — Здесь есть всё! Работа, дом, мама! Всё, о чём я тосковал! А что там, в моём «настоящем» мире? Пыльная квартира, одиночество и вечный ремонт, который я никогда не сделаю!
— И я, — тихо сказала Лера. И подняла на меня глаза. В них не было упрёка. Была только глубокая, всепоглощающая печаль. — Я там есть. В твоём мире. Жду. Или уже нет. Может, меня там уже поймали. Но я была. И мы с тобой… мы были. А здесь я — никто. Призрак. Тень. И я не буду тенью в чужом счастье, Семён. Не буду.
Она встала.
— Куда ты? — вскочил и я.
— Ухожу. У тебя есть выбор. Остаться здесь, в этом прекрасном сне. Или пойти со мной дальше, в неизвестность, искать свой настоящий мир, где всё не так идеально, но где ты — настоящий, и я — настоящая. Выбирай.
— Лера, подожди…
— Нет. Я не буду ждать, пока ты решишь, что для тебя ценнее: живой призрак матери или живая, но неидеальная я. Это жестоко. И по отношению ко мне, и по отношению к себе. — Она взяла свой рюкзак, который так и не развязала. — Камень я оставляю тебе. Он тут бесполезен, он уже настроился на эту реальность. Если… если передумаешь, попробуй его перенастроить на память о… о дожде, о тюльпанах, о чём угодно. Может, выпрыгнешь отсюда. А может, останешься. Прощай, Семён.
И она вышла. Дверь за ней закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Я стоял посреди гостиной, оглушённый, разбитый. В ушах гудело. В груди была дыра, которую только что пробили её слова. «Я не буду тенью в чужом счастье». Я смотрел на дверь, потом огляделся по комнате. Всё было знакомо, уютно, безопасно. Мама на кухне тихо переставляла посуду. Пахло лавандой.
Я подошёл к окну, выглянул. Леры уже не было видно. Она растворилась в этом знакомом, безопасном мире, который для неё был ловушкой.
Я опустился на диван, уронил голову в ладони. Мысленная борьба была пыткой. С одной стороны — всё, о чём я мечтал. Покой. Семья. Нормальность. С другой — Лера. Её хрипловатый голос, её усталые глаза, её руки, которые держали меня в моменты паники. Наши поцелуи в тюльпанах, наше тепло в котельной, наши разговоры в темноте. Она была настоящей. Настоящей в этом сумасшедшем путешествии. И я только что позволил ей уйти.
«Но мама…» — стонал внутренний голос.
А потом я вспомнил. Вспомнил деталь. Мама в моём мире обожала фиалки. У неё на подоконнике всегда стояли горшочки с ними. Она знала каждый сорт, ухаживала за ними, как за детьми. Я поднял голову, посмотрел на подоконник в гостиной. Там стояли кактусы. Три горшочка с колючими шариками. Мама ненавидела кактусы. Говорила, что они бездушные.
Я встал, прошёл на кухню. Мама мыла посуду.
— Мам, — сказал я, — а где фиалки? Ты же любила фиалки.
Она обернулась, удивилась.
— Какие фиалки, Сёма? У меня аллергия на них. Никогда не любила. Ты что, забыл?
Она улыбнулась, но улыбка была какой-то… шаблонной. Как у актрисы, которая забыла текст, но продолжает играть.