Я отступил. Аллергия. Никогда не любила. Это была не моя мама. Это была её копия. Очень точная, но с другим набором мелких воспоминаний, с другой историей. Эхо.
Я вернулся в гостиную, подошёл к полке с фотографиями. Присмотрелся. На школьной фотографии я был в таком же пиджаке, но… галстук был завязан иначе. На другой фотографии, где мы с мамой в парке, на её пальто была не та брошь, которую я помнил. Мелочи. Крошечные несовпадения, которые сложились в чудовищную картину: это был не мой мир. Это была его иллюзия. Идеальная, за исключением этих мелочей. И за исключением того, что здесь не было Леры. Настоящей Леры.
Иллюзия предлагала мне счастье ценой предательства. Предательства самой себя — своей настоящей памяти, своего настоящего прошлого. И предательства того, кто прошёл со мной через огонь, воду и медные трубы. Кто стал моим домом в этих странствиях.
Я схватил камень со стола. Он был холодным. Я сжал его в кулаке, закрыл глаза. Я не думал о дожде. Я думал о ней. О её запахе — яблоко и полынь, смешанные с потом и пыльцой. О звуке её смеха в рыночном хаосе. О тепле её тела в ледяной котельной. О её словах: «Я не буду тенью в чужом счастье».
Я открыл глаза. Решение было мучительным, но ясным. Я не мог остаться. Потому что остаться — означало предать не только её. Предать самого себя. Того себя, который прошёл через всё это и который теперь знал, что дом — это не стены и не даже живая мать-двойник. Дом — это то, что ты берёшь с собой. То, что греет изнутри, даже в самый лютый холод.
Я вышел из квартиры, не оглядываясь. Не прощаясь с призраком матери. Я бежал вниз по лестнице, выскочил на улицу. Начался дождь. Холодный, осенний, хотя на календаре, должно быть, стоял ещё май. Небо было затянуто свинцовыми тучами.
Я стоял под дождём, озираясь. Куда она могла пойти? В чужом, пусть и знакомом, мире? У неё не было денег, не было цели. Только отчаяние.
Глава 13: Воссоединение в шторм
Дождь не стихал. Он превратился в настоящий ливень, хлещущий с небес ледяными струями, будто пытаясь смыть с лица этого города не только пыль, но и саму память о нашем присутствии. Я бежал по мокрым, пустынным улицам, сердце колотилось в такт ударам капель по асфальту. Арка была пуста. Только лужа, в которой отражалось свинцовое небо. Она ушла. Исчезла.
Паника, холодная и липкая, полезла в горло. Я потерял её. Навсегда. Из-за своей слепоты, из-за своей слабости. «Тень в чужом счастье». Её слова жгли изнутри похуже любого обвинения.
Куда? Куда она могла пойти в этом чужом, хоть и знакомом, мире? Без денег, без цели, с разбитым сердцем… или с ожесточённым, холодным решением никогда больше не доверять?
Я перебрал в уме все «наши» места в этом двойнике Краснодара. Парк с фонтаном — уже проверил. Рынка не было, котельной не было, студии — тоже. Оставалась набережная. В моём мире, в моменты тоски, я иногда бродил там, глядя на медленные воды Кубани. Может, и она, по какому-то смутному инстинкту, потянулась к воде?
Я помчался вниз по улице Горького, спотыкаясь о размокшие плиты тротуара. Дождь заливал глаза, куртка промокла насквозь и тянула вниз, как доспехи. Я свернул на улицу, ведущую к реке, и меня встретил порыв ветра, подхвативший целый водяной лист с крыши и швырнувший мне в лицо. Я вытер лицо рукавом, уже бессмысленно мокрым, и увидел её.
Набережная. Вернее, то, что здесь ей служило. Не уютный бульвар с деревьями и скамейками, а голый, бетонный канал с отвесными стенами. Вода внизу была мутной, коричневой, высоко поднявшейся от ливня, она неслась с бешеной скоростью, срывая с берегов мусор и пену. И на самом краю этого бетонного уступа, у перил (простых, железных, без изысков), стояла она.
Лера. Спиной ко мне. Неподвижная. Её зелёная ветровка, тёмная от воды, сливалась с серым бетоном и буро-зелёной водой внизу. Она не пряталась от дождя. Она стояла под его прямым ударом, как будто надеялась, что он смоет что-то большее, чем просто грязь.
Сердце ёкнуло, смешав облегчение с новым страхом. Вид её одинокой фигуры на краю этого мрачного канала был слишком… символичным. Я замедлил шаг, потом снова ускорился, подбегая к ней. Мои шаги по мокрому бетону были глухими, но она, кажется, их не слышала.
Я остановился в двух шагах от неё. Дождь барабанил по капюшонам, плечам, всему миру.
– Лера, – позвал я. Голос сорвался, его съел шум ливня.
Она обернулась. Медленно. Её лицо было залито водой, волосы прилипли ко лбу и щекам, как тёмные водоросли. Глаза – огромные, синие, как тот камень в кармане, – смотрели на меня без выражения. Ни злости, ни радости, ни упрёка. Пустота. Усталая, промёрзшая насквозь пустота.