Ночью, когда свеча (бережно расходуемая) догорала, и мы заканчивали работу, наступало время самых важных разговоров. Мы сидели в темноте, прижавшись друг к другу для тепла, и обсуждали не только схему.
— Что будешь делать, когда вернёшься? — как-то спросила Лера, её голос был тихим в кромешной тьме.
— Открою дверь. Вдохну запах пыли. Позвоню шефу и скажу, что болен. А потом… лягу на диван и буду просто лежать. Целый день. Не думая ни о чём.
— Звучит идеально, — она вздохнула. — А я… я должна буду сдаться. Службе. Вернуть камень. Объяснить всё. Надеяться, что они поверят, что я не шпионка из иной реальности, а просто глупая аспирантка.
— Я пойду с тобой, — сказал я твёрдо.
— Нельзя. Ты — свидетель. Тебя могут… стереть. Или хуже. Ты должен исчезнуть. Вернуться в свою жизнь и забыть. Как страшный сон.
— Я не забуду, — возразил я. — И не оставлю тебя одну.
Она не спорила. Просто прижалась крепче. Этот разговор был нашим ежевечерним ритуалом — строить планы на «после», зная, что до этого «после» ещё свет годами как до звёзд. Но это давало силы.
Однажды ночью, когда я пытался припаять особенно капризный вывод под ногами лампы, у меня в который раз ничего не вышло. Припой скатывался, не желая закрепляться. Руки дрожали от усталости и злости. Я с силой швырнул паяльный брусок на стол. Он грохнул, заставив Леру вздрогнуть.
— Чёрт! — вырвалось у меня сквозь зубы. — Ничего не получается! Это жесть, а не работа!
Лера подошла, положила руку мне на плечо.
— Успокойся. Дай я попробую.
— Ты не умеешь паять.
— Здесь пайка — это не только про температуру и припой. Это про намерение. Дай сюда.
Она взяла брусок (я успел его немного остудить, чтобы не обжечься), снова разогрела его на нашем жалком огоньке. Потом взяла мои руки в свои, направляя их. Её пальцы поверх моих были твёрдыми и уверенными.
— Не думай о соединении. Думай о потоке. О том, как ток потечёт отсюда сюда. Представь это. Ярко.
Я попытался. Закрыл глаза, отбросил злость. Представил электроны (или что там здесь текло), бегущие по проводу, через это место пайки, к другому контакту. Представил это как ровную, беспрепятственную реку.
Лера поднесла брусок. Вместе. Прикоснулись припоем. И он — о чудо! — растёкся ровной, блестящей каплей, идеально обволок соединение. Я открыл глаза. Пайка сияла в свете свечи, как маленькое серебряное зеркало.
— Видишь? — прошептала она, всё ещё держа мои руки. Её дыхание было тёплым у меня в ухе. — Вместе мы можем всё.
Я повернул голову. Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. В её глазах отражалось пламя свечи и моё изумлённое лицо. В воздухе висела не только вонь пайки, но и напряжение другого рода — плотное, сладкое, нараставшее с каждым днём нашей близости.
Я не стал ничего говорить. Просто наклонился и поцеловал её. Медленно, вопреки усталости, вопреки страху, вопреки всему. Этот поцелуй был не как предыдущие — не взрывной от страха, не нежный от благодарности. Он был… преднамеренным. Осознанным. Как наша работа. В нём был вкус горелой канифоли, металла и чего-то безоговорочно сладкого — надежды, которую мы вместе ковали здесь, в подземелье.
Она ответила сразу, без колебаний. Её руки отпустили мои и обвили мою шею. Мы целовались посреди нашего хаоса — среди микросхем, проводов, под светом догорающей свечи, под сводами мёртвого города. Это был поцелуй не беглецов, а созидателей. Людей, которые не просто выживают, а строят своё будущее из того хлама, что им оставило мироздание.
Когда мы разошлись, дыхание было сбитым. Мы стояли, лбом к лбу, и улыбались. Глупо, счастливо.
— Продолжим? — спросила она, и в её голосе звучал тот же смесь усталости и азарта.
— Продолжим, — кивнул я.
Мы вернулись к работе. Но теперь в каждом взгляде, в каждом случайном прикосновении было это новое знание: мы — не просто союзники по несчастью. Мы — команда. В самом глубоком смысле этого слова. И эта команда способна на чудо. На то, чтобы собрать из обломков миров ключ к дому. Потому что дом — это не место. Это состояние. И мы нашли его здесь, в самой глубине логова, среди запаха пайки и под звук нашего общего, ровного дыхания, нарушающего великую тишину Аркаима.
Глава 16: Пробуждение Якоря
Он стоял на столе, наш монстр. Не красивый, не блестящий. Сбитый на коленке из того, что было, он больше походил на воплощение кошмара сумасшедшего радиоинженера, чем на устройство для навигации по мультивселенной. Две лампы ГУ-50, закреплённые на самодельных держателях из толстой медной проволоки, тускло светились оранжевым цветом нитей накала. От них во все стороны расходился лес проводов: толстых силовых, тонких сигнальных, оплётки, экранированные витые пары, снятые с какого-то древнего телетайпа. Конденсаторы, похожие на жестяные банки из-под консервов, резисторы в фарфоровых корпусах, несколько реле с потрескавшейся изоляцией — всё это было припаяно, прикручено, примотано изолентой к листу текстолита, который, в свою очередь, лежал на четырёх кирпичах. В центре этой электронной клумбы, на специальном держателе из очищенной меди, покоился Камень-Якорь. К нему шли два тончайших посеребрённых провода, соединённые с анодными цепями ламп.