Свеча догорала, оставляя после себя длинные, прыгающие тени. Мы стояли перед столом, как перед алтарём. Усталость была такой глубокой, что ощущалась как вторая кожа, как лёгкое опьянение. Недели работы. Дни и ночи при тусклом свете, в вечном страхе, что наше свечение или даже просто концентрация мысли привлечёт патрули Службы. Мы дошли до предела. И теперь настал момент истины.
Лера, бледная, с синяками под глазами, но с невероятным, лихорадочным блеском в зрачках, проверяла последние соединения мультиметром. Стрелка дребезжала, показывая какие-то странные, пульсирующие значения.
— Импеданс в норме, — прошептала она, словно в церкви. — Фоновый резонанс стабилен. Схема готова к запитке.
Я кивнул, горло было сухим. Мои руки, покрытые мелкими ожогами и царапинами, слегка дрожали. Это был мой ребёнок. Моё творение. И сейчас предстояло узнать, гениальное оно или чудовищное.
— Тебе нужно будет сконцентрироваться, — сказала Лера, поднимая на меня глаза. — Как никогда. Не на абстракции. На деталях. Самых мелких, самых уникальных. Тех, которые есть только в твоём мире. Я буду управлять подачей энергии и стабилизировать поле Камня. Но «запрос» должен идти от тебя. Он должен быть чистым, как лазерный луч.
Я закрыл глаза, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Детали. Какие? Скрип половицы? Да, но это могло быть и в мире-эхо. Запах. Запах моей квартиры. Не просто пыли. А конкретной смеси: старого паркета, пролитого когда-то лака для пола, пыли с балкона, в которой застревали семена тополей, слабого запаха газа от колонки, даже если она выключена. Запах моего одиночества, впитавшийся в стены.
Я открыл глаза.
— Готов.
Лера медленно, почти торжественно, повернула ручку самодельного автотрансформатора — большого, ржавого, найденного на соседнем складе. Лампы вспыхнули ярче. Их оранжевое свечение стало насыщенным, почти красным. От них пошло тепло, смешавшееся с вечной прохладой подземелья. Гул, низкий, на грани слышимости, заполнил комнату. Это гудели трансформаторы, это вибрировали нити накала. Воздух запахло озоном и раскалённым металлом.
Затем ожил Камень.
Сначала он просто ярче засветился изнутри, его синее свечение стало пронзительным, холодным, как свет далёкой звезды. Потом он начал вибрировать. Не просто лежать, а мелко-мелко дрожать на своём медном ложе, издавая тонкий, высокий звон, который врезался в зубы. Провода, ведущие к нему, засветились бледно-голубым светом, как неоновые трубки.
— Сейчас, — сказала Лера, её голос был напряжённым, но чётким. — Концентрируйся. Я подаю модуляцию.
Она замкнула другой переключатель. Гул изменился, стал модулированным, пульсирующим. От Камня вдруг потянулись лучи. Не световые в привычном смысле. Это были тончайшие, мерцающие нити синеватого света, но они висели в воздухе, не рассеиваясь, образуя сложный, трёхмерный узор. Он напоминал нейронную сеть, паутину, звёздную карту. Это была карта. Карта реальностей.
Я застыл, заворожённый. В центре этой паутины находился Камень, а от него расходились сотни, тысячи тончайших нитей-ответвлений. Одни были яркими, другие — едва заметными. Одни пульсировали ровно, другие дёргались, как в агонии. Это были миры. Вселенные. Близкие, далёкие, живые и мёртвые.
— Ищи, — прошептала Лера, её лицо было искажено усилием. — Води рукой. Твой разум… он будет направлять.
Я медленно поднял руку, повёл ладонью над этой сияющей паутиной. Нити колебались от движения воздуха, но некоторые… некоторые отзывались. Когда мои пальцы проходили рядом с одной из более ярких нитей, в голове проносились обрывочные образы: запах свежескошенной травы, звук гудка паровоза. Другой пучок нитей вызывал ощущение холода и тоски — мир вечной зимы. Мы проходили через них, мы были здесь.
Я закрыл глаза, отгородившись от зрелища. Углубился в свои воспоминания. Не просто «квартира». Конкретика. Скрип двери в ванную, когда её открываешь слишком резко. Трещина на потолке в форме Мыса Доброй Надежды — её длина, изгибы. Пятно от чашки на краю письменного стола. Звук, с которым закипает чайник на старой электроплитке. Зеркало в прихожей, с едва заметной полосой непрокраса в углу. Запах моей подушки. Не просто запах сна, а смесь стирального порошка «Лотос» и чего-то неуловимого, своего.