Я поднял голову, посмотрел на Леру. Она лежала рядом, вся в чёрной липкой грязи, её глаза были широко раскрыты от ужаса. В руке она всё ещё сжимала мою руку, а в моей ладони пылал, наконец начав остывать, Камень-Якорь.
Мы выпрыгнули из логова. Но куда? Карта погасла. Направление потеряно. Мы снова в бегах. Но теперь мы знали самое главное: наши миры — рядом. Они существуют. И мы найдём к ним дорогу. Если, конечно, выживем здесь, в этом новом, безжалостном отражении.
Глава 17: Мир на краю
Холод был иным. Не сухим морозным укусом мира вечной зимы, а липкой, проникающей до костей сыростью, которая обволакивала кожу, как влажный саван. Воздух пах. Сначала я не мог определить, чем именно. Потом ассоциации сложились в чудовищный коктейль: разлагающаяся органика, химическая горечь, как от сгоревшей пластмассы, и сверху всего — едкий, металлический запах озона, только не свежего, а стоячего, прогорклого. Как от неисправного трансформатора, который дымил несколько лет.
Мы лежали на чём-то мягком и податливом. Я поднял голову, оторвав лицо от чёрной, маслянистой жижи. Мы были на берегу. Но это была не Кубань. Вода стояла неподвижной, тяжёлой, чёрно-зелёной лужей, больше похожей на нефтяное болото. От неё поднимался лёгкий, ядовитый туман. Я поднял взгляд выше, и мир окончательно распался на куски безумия.
Небо. Оно было зелёным. Не изумрудным или салатовым. Больным, ядовито-жёлто-зелёным, как гной в ране. Ни солнца, ни туч — однородная, светящаяся изнутри плёнка, отбрасывающая мертвенное, сизое сияние на всё вокруг. И под этим адовым небом лежал Краснодар. Вернее, то, что от него осталось.
Я узнавал очертания. Вон там, где должен был быть стадион, высилась груда оплавленного бетона и торчащих, как сломанные кости, железных балок. Знакомые пятиэтажки стояли без стекол, с чёрными глазницами окон, некоторые были разрезаны пополам, словно гигантским ножом, обнажая искореженную арматуру и обрывки обоев. Дорог не было видно — их завалило обломками и поросло какими-то бурыми, мясистыми растениями, похожими на гигантские лишайники. Повсюду валялись остовы машин, покрытые толстой ржавчиной и тем же лишайником. Тишина была не абсолютной. Её нарушал тот самый, едва слышимый гул — низкий, вибрирующий, исходящий от самой земли, и редкие, леденящие душу звуки: где-то далеко с грохотом обрушивалась какая-то конструкция, что-то скрежетало по металлу, и иногда доносился странный, щелкающий вой, не принадлежащий ни одному известному мне животному.
Лера лежала рядом, её тело подёргивалось от тихого, судорожного кашля. Она тоже поднялась на локти, выплюнула чёрную жижу, и её глаза, широко раскрытые, метались по пейзажу, поглощая ужас за ужасом.
— Концевая ветвь, — прошептала она, и её голос был хриплым, сорванным. — Реальность на грани коллапса. Энтропийный распад. Здесь всё… умирает.
Мы поднялись, пошатываясь. Ноги проваливались по щиколотку в вязкую, тёплую грязь. Камень в моей руке был тёплым, но его свечение стало неровным, прерывистым, как аритмичное сердцебиение.
— Надо… найти укрытие, — сказал я, но слова повисли в тяжёлом воздухе бессмысленным звуком. Укрытие от чего? От этого неба? От этого воздуха?
Мы побрели, выбираясь с топкого берега на более твёрдую почву — вернее, на поле, усеянное битым кирпичом и острыми осколками. Каждый шаг отдавался болью в измотанных мышцах. Мы шли, не зная куда, просто удаляясь от зловонной воды. Я чувствовал, как сырость проникает сквозь промокшую одежду, как едкий воздух щиплет лёгкие. Казалось, сам мир хочет нас растворить, разложить на составные части, как всё вокруг.
Мы прошли, наверное, километр, когда Лера резко схватила меня за руку и пригнулась за обломком бетонной плиты. Её пальцы впились в моё запястье.
— Смотри, — прошептала она.
Из-за груды ржавых автомобильных рам вышли люди. Или то, что когда-то было людьми. Их было трое. Одетые в лохмотья, сшитые из кусков брезента и кожи. Лица были худыми, землисто-серыми, глаза — пустыми и жадными одновременно. В руках у них были не оружие в привычном смысле, а самодельные дубинки с накрученной колючей проволокой и что-то вроде арбалета, собранного из обломков. Они двигались бесшумно, крадучись, их взгляды скользили по развалинам, выискивая что-то.