Тишина в бункере стала густой и тяжёлой. Цена. Всё всегда упиралось в цену.
— Нет, — тихо, но очень чётко сказала Лера. — Камень — это не только наш билет. Это… доказательство. Для моей диссертации. Для всего. И он… он часть всего этого пути. Мы не можем его уничтожить.
Берг вздохнул, как будто ожидал этого.
— Тогда остаётся только один вариант. Аркаим. Вернее, особые места в Аркаиме. Точки, где граница между мирами и так истончена до предела. Что-то вроде… естественных трещин. Я наблюдал за одной такой много лет. Она находится относительно недалеко от того радиоузла, где вы прятались. Если подойти к ней с уже настроенным Якорем и дать мощный, сфокусированный импульс именно в точке максимального истончения… этого может хватить, чтобы проделать дыру. Без уничтожения артефакта. Но!
Он поднял палец.
— Но для этого нужно быть в Аркаиме. Риск быть пойманными Службой — стопроцентный. Импульс будет как ядерный взрыв на их радарах. Они слетятся, как мухи на мёд. У вас будут секунды, не больше. Прыжок будет слепым — вы не сможете выбрать, в чей именно мир прыгнете первыми. Только общее направление — «в сторону этих двух сигналов». И даже этот вариант требует отдачи вашего усилителя. Чтобы создать импульс нужной мощности, он сожжёт все свои схемы. Это билет в один конец. Попробуете один раз. Или прорвётесь. Или… — он развёл руками.
Выбор между гильотиной и расстрелом. Отдать Камень и гарантированно попасть, но потерять артефакт навсегда. Или рискнуть всем — усилителем, безопасностью, даже самим Якорем (он мог не пережить перегрузки) — для одного слепого броска сквозь агонию Аркаима под носом у Службы.
Я посмотрел на Леру. Она смотрела на экран осциллографа, где мерцали зелёные линии наших миров. Потом подняла глаза на меня.
— Я не могу отдать Камень, Семён. Я… я просто не могу. Это было бы предательством всего, ради чего я начала это. Предательством науки. И… предательством нас. Потому что это наш общий ключ.
Она была права. Камень был больше, чем инструмент. Он был символом. Нашей встречи. Нашего безумного путешествия. Уничтожить его ради гарантии — значило убить часть нашей общей истории.
— Значит, рискнём, — сказал я, и в голосе моём не было сомнений. — Последний рывок. Как тогда из тюльпанов. Только ставки выше.
Берг наблюдал за нами, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Или сожаления.
— Романтики. Глупые, отважные романтики. Ладно. Ваша жизнь. Ваш выбор. Я дам вам координаты этой точки. Карту, как до неё добраться. И помогу настроить ваш усилитель на режим одноразового импульсного выброса. Это всё, что я могу для вас сделать.
Он повернулся к столу, начал чертить на обороте старой кальки. Его рука, несмотря на возраст и тремор, выводила чёткие линии: схематичный план Аркаима, крестик в одном из дворов, маршрут подземными коммуникациями.
Мы, в свою очередь, начали готовить усилитель к самопожертвованию. Я перепаивал схемы, убирая всё лишнее, оставляя только силовую часть и модуль формирования импульса. Лера помогала, её пальцы были такими же точными, как и мои. Мы работали молча, понимая, что каждый припаянный провод, каждый установленный конденсатор — это кирпичик в мост, который мы перейдём только один раз.
Вечером третьего дня всё было готово. Усилитель, теперь более компактный и грозный на вид, лежал в рюкзаке. Камень — в специальном экранированном футляре, чтобы не светиться раньше времени. У нас были карта, немного еды и воды. И решение.
Берг стоял у двери своего бункера, его фигура в потрёпанном халате казалась особенно хрупкой на фоне массивных стальных засовов.
— Ну что ж, — сказал он, и его голос впервые за эти дни звучал без иронии. — Путь указан. Дальше — ваша дорога. Если… если вырветесь, и будете в стабильном мире, вспомните иногда старого дурака Берга. Который слишком много знал и слишком мало успел.
— А вы? — спросила Лера. — Вы остаётесь?
— Мой мир здесь. Моя гибель — здесь. Я слишком долго смотрел в эту бездну, чтобы надеяться, что где-то есть свет. Да и кто ждёт меня там? — Он махнул рукой. — Идите. И удачи. Науке и… любви. И то, и другое — редкие аномалии во всех мирах.
Мы вышли. Дверь закрылась за нами с глухим, окончательным стуком. Мы остались одни в тёмном туннеле, пахнущем ржавчиной и отчаянием. Но в нас теперь горела не просто надежда. Горела решимость.