И вдруг Лера фыркнула. Тихий, сдавленный звук, больше похожий на всхлип. Я посмотрел на неё. Уголок её разбитой губы дрогнул, потом поднялся. Из её груди вырвался ещё один звук — уже отчётливо смешковый. Она закрыла лицо руками, но её плечи затряслись. Это был не смех. Это была истерика. Но истерика особого рода — смешанная со смехом.
И меня накрыло от заразительной истерики Леры. Сначала просто улыбка растянула губы, потом короткий, отрывистый хохоток вырвался наружу. Потом ещё один. И ещё. Мы сидели на полу в прихожей моего дома, в синем мерцании артефакта, который украли у тайной организации, и смеялись. Смеялись так, как смеются только люди, чудом выжившие после катастрофы. Нервно, истерично, счастливо, безумно. Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с грязью и потом. Я видел, как слёзы блестят и на её лице, оставляя светлые дорожки на запылённой коже.
— Мы… мы только что… — пыталась она сказать сквозь смех, но не могла договорить.
— Заперлись… от вселенских жандармов… в моей квартире… — выдавил я, и новый приступ хохота скрутил меня. — С домофоном! Через домофон! Я… я код забыл!
— А я… я запомнила! Ты говорил! Десятого июля твой день рождения! — она закатилась, почти падая набок.
Мы смеялись до слёз, до боли в животе, до хрипоты. Это был катарсис. Выпуск всей накопленной за недели скитаний страшной энергии. Мы смеялись над своим безумием, над абсурдом ситуации, над тем, что выжили. И в этом смехе не было ничего, кроме чистого, неразбавленного ощущения жизни.
Смех постепенно стих, перейдя в тихие всхлипывания. Мы лежали на полу, плечом к плечу, смотря в потолок, где всё ещё прыгало синее пятно. Я протянул руку, нащупал её пальцы. Она сцепилась со мной, и это сплетение было крепче любой клятвы.
— Они не ломятся, — тихо сказала я, уже серьёзно. — Почему? Они же видели, куда мы зашли. У них есть силы, техника… Они могли вышибить дверь за минуту.
Лера повернула голову ко мне. В её глазах мелькнула привычная искра аналитического ума, пробивающаяся сквозь усталость.
— Камень, — прошептала она. — Импульс, который ты послал… и то, что мы сейчас внутри. Дай-ка подумать.
Она медленно поднялась, села, скрестив ноги. Я последовал её примеру. Мы сидели друг напротив друга на полу прихожей, как два индейца у костра, только костром был мерцающий артефакт, украденный у богов.
— Представь, — начала она, — Служба отслеживает аномалии. Якоря, прыжки, разрывы. Их детекторы настроены на фазовые искажения, на выбросы энергии. Твой импульс с крыши… это был не просто сбой. Это был направленный, мощный выброс на резонансной частоте самого Камня. Он не только «ослепил» их технику. Он, по сути, создал кратковременный, локальный «буфер» или «помеху» вокруг точки выброса. Как помехи на радаре. Они точно знали, где мы были в момент выстрела. Но в следующие секунды их сенсоры, наверное, показывали кашу. А потом…
Она посмотрела вокруг, на стены, как будто видя сквозь них.
— А потом мы зашли сюда. В квартиру. В место, которое для тебя является точкой абсолютной стабильности. Точкой «нормы». Местом, с которым у тебя сильнейшая эмоциональная и ментальная связь. И мы занесли сюда Камень. Якорь, который уже был настроен на поиск именно этой точки, на твой «резонанс». Семён, квартира — это не просто укрытие. Это… якорная точка в миниатюре. Не для мультиверса, а для тебя лично. Когда Камень пересек этот порог, оказавшись в месте, которое он искал все это время… он должен был успокоиться. Войти в резонанс. Его излучение… оно, наверное, изменилось. Снаружи, для их приборов, это могло выглядеть как… как исчезновение. Или как полное растворение сигнала в фоновом шуме реальности. Как если бы аномалия самоуничтожилась, погасла.
Я слушал, впитывая её слова. Это звучало логично. Безумно, но логично в рамках того безумия, в котором мы жили.
— То есть, пока мы внутри… мы для них невидимы?
— Возможно. Или сигнал настолько слаб и стабилен, что сливается с естественным полем мира. Они не охотники за людьми, Семён. Они охотники за аномалиями. Если аномалия перестаёт быть аномальной… зачем им ломиться в квартиру к обычному радиоинженеру? Особенно после такого скандала в парке, на глазах у людей. Риск разоблачения для них, наверное, страшнее, чем наша временная передышка. Они считают Камень либо уничтоженным, либо… ну, условно «обезвреженным» в стабильной точке. Они отступили, чтобы перегруппироваться. Чтобы проанализировать данные. Но они не ушли насовсем. Они будут наблюдать.