Помыв спину, она взяла мыло у меня из рук.
— Теперь ты.
Я повернулся к стене, как она. Её пальцы, намыленные, скользили по моим лопаткам, по позвоночнику, смывая прилипшую грязь, песок, непонятную чёрную слизь из того мира. Это было не эротично. Это было интимнее любого секса. Актом заботы. Актом очищения. Каждое прикосновение говорило: «Я здесь. Я с тобой. Мы в безопасности. Позволь мне смыть это».
Мы поменялись, смыли мыло. Вода стала прозрачной. Мы стояли под струями, просто греясь, позволяя теплу проникать в самые закоулки замороженной за недели души. Пар запотел зеркало, скрыло мир за дверцей. Была только эта кабинка, шум воды и мы — двое выброшенных на берег нормальности утопленников.
Наконец, я выключил воду. Тишина, наступившая после, была мягкой, укутанной в пар. Мы вышли, завернулись в большие, немного жёсткие, но чистые полотенца. Они пахли пылью и долгим лежанием в шкафу, но для нас этот запах был ароматом рая.
Лера подошла к запотевшему зеркалу, провела по нему ладонью, очистив полосу. Посмотрела на своё отражение. Чистое лицо, без слоя грязи, казалось бледным и очень юным. Разбитая губа, синяк под глазом. Она тронула их пальцами.
— Красиво, — горько усмехнулась она.
— Самая красивая, — сказал я искренне, подходя сзади и обнимая её через полотенце. Наше отражение в зеркале — двое измученных, но чистых людей в скромных полотенцах, в маленькой ванной комнате в Краснодаре. Сюрреалистичная картина. И самая правдивая.
Мы вышли в коридор. Я прошёл на кухню, включил свет. Всё было на своих местах. Грязная чашка в раковине, крошки на столе, паутина в углу у окна. Ничего не изменилось. Мир жил своей жизнью, пока я прыгал по его обломкам.
Я открыл холодильник. Запах пустоты. На полках — пакет с засохшим хлебом, пачка масла с жёлтой кромкой, три яйца в лотке и банка солёных огурцов. На дверце — бутылка кетчупа и пустая упаковка от сыра.
— Пир, — сказал я.
Лера заглянула через плечо и рассмеялась.
— Царский. Яйца и огурцы. После тюльпанов и лишайников — это деликатесы.
Я поставил на плиту чайник (электрический, он загорелся зелёной лампочкой — ещё одно чудо), достал яйца. Сварил их вкрутую в маленькой кастрюльке. Нарезал огурцов на две тарелки. Чайник закипел. Я заварил чай, нашёл на дне шкафа забытый пакетик с чёрным, ароматным. Запах чая заполнил кухню, смешиваясь с запахом варёных яиц и хозяйственного мыла. Самый странный и самый прекрасный букет в мире.
Мы ели, сидя на кухне на жёстких стульях, при свете люстры. Ели медленно, смакуя каждый кусочек. Простое варёное яйцо с солью казалось шедевром кулинарии. Солёный огурец хрустел, как музыка. Горячий, сладкий чай обжигал губы и согревал изнутри. Мы почти не разговаривали. Просто ели, обмениваясь взглядами, улыбками. Каждый звук — стук ложки о тарелку, глоток чая — был громким и значимым. Это был ритуал. Ритуал возвращения к простым вещам. К еде. К теплу. К крыше над головой.
Поев, мы помыли тарелки (горячая вода из-под крана! мыло! губка!). Этот простой, бытовой акт тоже казался священнодействием. Потом я выключил свет на кухне, и мы прошли в комнату. В мою комнату-гостиную. Книжные полки, заставленные техникой и книгами, диван, покрытый пледом, телевизор, письменный стол с паяльником и осциллографом. Всё как было.
Я достал из шкафа простыни, натянул их на диван. Потом ещё одно одеяло. Сделал подобие постели.
— Спим, — сказал я. — Мы должны спать.
Лера кивнула. Она сбросила полотенце и быстро, словно стесняясь, юркнула под одеяло. Я выключил свет, оставив только слабый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щель в шторах. Разделся и лёг рядом.
Мы лежали на спине, не касаясь друг друга, смотря в потолок. Тишина снова обволакивала нас, но теперь она была не пугающей, а убаюкивающей. За окном проехала машина. Где-то наверху у соседей включили телевизор. Обычные, мирные звуки.
— Семён? — тихо позвала она в темноте.
— Да?
— Они всё равно вернутся, правда?
Я вздохнул. Солгать не мог.
— Да. Или другие. Они теперь знают о нас. О тебе. Обо мне. О том, что мы можем… что мы сделали. Мы для них — не закрытое дело. Мы — незавершённый эксперимент. Угроза стабильности.
— Значит, это не конец.
— Нет. Это… новое начало. На других условиях. Мы не в щели. Мы дома. Но дом теперь нужно защищать.
Она перевернулась на бок, ко мне. В полумраке я видел блеск её глаз.
— А Камень? Что с ним делать?
Я подумал о тёмно-синем артефакте, лежащем на полу в прихожей.
— Спрятать. Глубоко и надёжно. И… подумать. Берг говорил, что можно создать стабильный портал, если понять принцип. У меня есть знания. У тебя — теории. И у нас есть сам артефакт. Мы не можем просто закопать его и забыть. Он… он часть нас теперь. И он — ключ. Не только к другим мирам. К пониманию. К тому, чтобы… — я запнулся, подбирая слова, — чтобы не быть заложниками одного мира. Ни этого, ни твоего.