Она поняла. Кивнула.
— Ты хочешь построить дверь. Между моим миром и твоим.
— Хочу, чтобы у тебя был выбор. Чтобы у нас был выбор. Чтобы мы не должны были выбирать между домом и… — я не договорил.
— Между домом и друг другом, — закончила она за меня. И протянула руку, коснулась моей щеки. — Я не хочу уходить, Семён. Но и не могу просто остаться здесь навсегда. У меня там… жизнь. Незаконченная.
— Я знаю. Поэтому и нужна дверь. Не для побега. Для жизни. На двух берегах одной реки.
Мы замолчали. Её пальцы медленно скользнули по моей щеке к виску, в волосы. Потом она придвинулась ближе. Не для поцелуя. Просто чтобы чувствовать близость. Я обнял её, притянул к себе. Мы лежали, сплетённые, как корни деревьев, переплетённые после бури. Дышали в унисон. Её голова лежала у меня на груди, я чувствовал её дыхание на своей коже.
Этот момент — тёплый, тёмный, наполненный просто присутствием друг друга — был самым важным. Важнее всех прыжков, всех драк, всех открытий. Это было обретение. Не места. А состояния. Состояния покоя. Состояния «мы дома», где бы этот дом ни находился.
Постепенно дыхание Леры стало ровным и глубоким. Она заснула. Я лежал, слушая её сонное дыхание, чувствуя вес её тела на своей руке, и смотрел в потолок. Мысли, наконец, утихомирились, уступив место простому чувству: благодарности. Благодарности за эту передышку. За эту ночь. За то, что она здесь.
Я знал, что утром нам предстоит многое. Спрятать Камень. Осмотреться. Понять, наблюдают ли за нами. Начать планировать. Создавать нашу «дверь». Возможно, даже встретиться с её миром и с моими… последствиями. Работу, наверное, я уже потерял. Нужно будет как-то объяснять своё исчезновение. И её исчезновение в её мире.
Но это было завтра. А сейчас была ночь. Тихое, тёплое пространство под одеялом, где пахло хозяйственным мылом и её волосами. Где слышалось биение двух сердец, нашедших, наконец, общий ритм. Где граница между телами действительно стёрлась, растворившись в простом, безоговорочном доверии и усталости.
Я закрыл глаза. И впервые за долгое-долгое время заснул без страха. Не потому, что опасность миновала. А потому, что я был не один. И этот факт был крепче любой брони, надёжнее любого укрытия. Мы переступили порог. И теперь всё, что было за дверью, — было нашей общей реальностью. Со всеми её проблемами, опасностями и… безграничными возможностями.
Последней мыслью перед сном было то, что я даже не взглянул на балкон. На тот самый балкон, ремонт которого я всё собирался сделать. Завтра, подумал я. Завтра утром, с ней рядом, я на него взгляну. И, может быть, наконец пойму, зачем он мне нужен.
Глава 21: Жизнь на стыке
Тот самый лёгкий, едва уловимый гул я почувствовал не ночью, а утром. Он шёл не от мира, а от меня самого. Вернее, от ниши-гардероба в спальне. Тихое, ровное жужжание, похожее на звук высоковольтной линии в безветренную погоду, но приглушённое, встроенное в саму структуру дерева и пространства за ним. Я проснулся от него, хотя, казалось, уже привык. Привыкнуть к этому было нельзя. Это было как привыкнуть к собственному сердцебиению — можно перестать замечать, но стоит прислушаться, и понимаешь: это ритм жизни. Нашей новой жизни.
Рядом, прижавшись спиной к моему боку, спала Лера. Её дыхание было ровным, одна рука подкинута под щёку. Луч утреннего солнца, пробившись сквозь щель в новых, наконец-то повешенных шторах, золотил кончики её ресниц и прядь русых волос, рассыпавшихся по моей подушке. Я лежал и смотрел, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить эту совершенную картину. Картину утра в моей квартире. С ней.
Прошёл месяц. Тридцать дней с того момента, как мы захлопнули дверь и рухнули на пол в прихожей. Тридцать дней новой реальности, которая оказалась сложнее, запутаннее и прекраснее любой из тех, что мы видели в странствиях.
Я осторожно высвободил руку, на которой она лежала, и поднялся. Паркет под босыми ногами был прохладным и… ровным. Я сам его циклюю и покрывал лаком на прошлой неделе. Запах всё ещё витал в воздухе — свежей древесины и химии, но это был хороший, созидательный запах. Я прошёл на кухню, стараясь не скрипеть половицами. Всё ещё получалось неловко — тело помнило месяцы жизни настороже, когда каждый звук мог быть опасностью. Но с каждым днём это уходило. Постепенно.
Кухня уже не была прежней. Я не сделал евроремонт, но выбросил старый обшарпанный стол, купил новый, простой, деревянный. Повесил нормальный светильник. Починил кран. И главное — на нём стояли две чашки. Две. Рядом с моей синей керамической кружкой появилась её — белая, с тонким золочёным ободком, купленная ею на рынке в её мире. Символ.