Я пытался думать, анализировать, как инженер. «Если это не мой мир, то что это? Параллельная реальность? Матрица? Галлюцинация, вызванная камнем?» Камень. Он лежал в кармане джинсов, и его холодная тяжесть была единственной твёрдой, неоспоримой реальностью в этом безумии. Иногда я вынимал его, смотрел на пульсирующее синее свечение. Оно казалось здесь более… уместным. Как будто этот мир был для него родной средой, а я – инородным телом.
Через два часа я дошёл до парка. Того самого, где летом играли в шахматы пенсионеры, а дети носились по дорожкам. Сейчас он был пуст. Деревья стояли неподвижно, без малейшего дуновения ветра. Листья не шелестели. Фонтаны, конечно, не работали. Вода в их чашах была, но абсолютно неподвижная, как зеркало, покрытая тонкой плёнкой той же пыли. Я сел на скамейку у входа, опустил голову на руки. Физическая усталость навалилась на меня всей своей массой. Но хуже была усталость ментальная. Мозг, отчаянно пытавшийся найти логику, схему, причинно-следственную связь, бился в панике. Её не было. Здесь не работала ни физика моего мира, ни логика.
«Надо вернуться к той арке, – думал я. – Может, вход ещё открыт?» Но я смутно представлял, как туда вернуться. Город сдвинулся. Я заблудился в его двойнике.
Именно тогда я начал замечать детали. Мелкие несоответствия, которые раньше ускользали от взгляда, затуманенного паникой. Вывески: буквы были знакомыми кириллическими, но слова иногда оказывались бессмысленными нагромождениями слогов или слегка изменёнными. «Аптека» могла называться «АптекА». «Магазин» – «Магазинн». Окна в домах: если приглядеться, за некоторыми не было интерьеров. Там была просто чёрная пустота, глубокая, как космос, лишь слабо отражающая безжизненный свет этого мира. А ещё… звуки. Вернее, их призраки. Иногда, в полнейшей тишине, мне мерещился далёкий, как сквозь сон, гул трамвая или обрывок музыки. Но стоило насторожиться и прислушаться – звук исчезал, растворяясь, как мираж.
Это было хуже, чем чистая тишина. Это было издевательство.
Я поднялся со скамейки и побрёл дальше, уже почти на автопилоте. Руки сами полезли в карманы куртки, нащупывая пачку сигарет. Я достал одну, закурил. Дым повёл себя странно: он не поднимался вверх ровной струйкой, а клубился вокруг моей руки, медленно и лениво, будто невесомый, а потом вдруг резко рассеивался, как будто его выдувало невидимым ветром. Затяжка не принесла привычного успокоения. Вкус был плоским, каким-то пластмассовым. Я швырнул сигарету под ноги, раздавил её каблуком. Звук был приглушённым, неудовлетворительным.
Именно в таком состоянии – опустошённом, отчаявшемся, с тупой болью в висках от напряжения и непонимания – я и наткнулся на неё.
Я свернул в небольшой, совершенно стандартный двор между панельными пятиэтажками. Здесь тоже была детская площадка: пара ржавых качелей, горка с отколотой краской, песочница, больше похожая на бетонную коробку, заполненную не песком, а каким-то серым, слежавшимся порошком. И на одной из качелей – на той, у которой ещё висели обе цепи, – сидела она.
Мир на мгновение остановился.
Я замер на краю асфальтовой дорожки, не веря своим глазам. Она. Девушка в зелёной ветровке. Та самая. Лера.
Она сидела, откинувшись назад, раскачиваясь едва заметно, толкаясь носком кроссовка от земли. В руках у неё был кусок булки. Не свежей, а какой-то скомканной, зачерствевшей. Она отламывала маленькие кусочки и методично отправляла их в рот, жуя без особого энтузиазма. Её русые волосы, собранные в небрежный хвост, слиплись на висках и на шее от пота. Лицо было бледным, под глазами – тёмные, почти синие круги. Зелёная ветровка расстёгнута, под ней – серая футболка с каким-то стёршимся логотипом.
Она смотрела не на меня, а куда-то в пространство перед собой, взгляд отсутствующий, уставший до предела. Но в её позе, в сжатых уголках губ, в том, как она держала плечи – чуть подавшись вперёд, – читалась не расслабленность, а собранная, как пружина, готовность. Она не просто сидела и ела. Она находилась здесь. В этом мире. И, судя по всему, не первый час.
Я стоял, не в силах пошевелиться, наблюдая за ней. Казалось, если я сделаю хоть малейшее движение, этот хрупкий миг рассыплется, и она исчезнет, как мираж. Но она была реальной. Самая реальная вещь, которую я видел за эти три часа. Живая, дышащая, жующая булку.
И тогда, как будто почувствовав мой взгляд на себе, она медленно, очень медленно повернула голову. Её глаза – те самые, цвета предрассветного неба – встретились с моими. В них не было ни удивления, ни страха. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость. И что-то ещё. Оценка. Как будто она видела меня уже тысячу раз в разных вариациях и знала наизусть весь спектр возможных реакций.