Солнце ушло к горизонту, и длинные тени деревьев рисовали под ногами пешеходную зебру: светлая полоска, темная полоска. А на деле одна неизменная разноцветная дорога в разных ракурсах игры светотеней.
– Спасибо, – прошептал старик солнцу, погладил длинную бороду и зашагал пружинистой походкой к своей заимке.
Даниил. Так звали деда. А фамилию он и сам забыл. Мно-о-ого лет жил он в заброшенном зимовье за Ангарским сором, что рассыпался мелкими топями на северном берегу священного озера Байкал. Редкими гостями его были разве что бурые медведи… и местные охотники, из тех, кто не боялся и приходил проведать, жив ли еще дед, да гостинцев привезти. А взамен увезти подарочек, если дед снизойдет, – мази лечебные.
Мази поистине волшебные были, любые кожные болезни лечили, артриты как рукой снимали, суставы будто новые после них. Как прознали о чудо-деде люди, так потянулись к старику. Но тот гостей не любил, ушел еще дальше в лес. Вроде и не шибко далече, да найти никто не смог. Только двоим старым знакомцам открылась дорога на дедову заимку, будто провел их кто. Вот они и навещали по очереди Даниила: один зимой, другой летом.
Старик успел аккурат к темени, захлопнул за собой тяжелую, обитую войлоком дверь, сбросил холщовый заплечный мешок, стянул кирзовые сапоги, поставил у выхода, а сам надел носки собачьей шерсти, подарочек от Наденьки из Нижнеангарска. Добрая женщина в благодарность за излеченный артрит отправила. Уж что-что, а тепло Даниил любил, к холоду все никак привыкнуть не мог, даром что в сибирский край уехал.
В железной печке тлели угли, он с утра поленьев закинул, чтобы зимовье не остыло. А теперь разворошил чугунной кочергою золу и посередь красных огонечков положил щепу и новые дрова. Пламя занялось скоро, облизывая желто-розовые бока колотых сосновых поленьев, зашкворчала смола на коре, защелкало, потянуло вкусным теплом от печи.
Даниил снял со стены подвесной фонарь – старую керосиновую лампу, запалил фитиль. Желтым светом мазнуло по темным стенам, деревянному столу, нарам, из половинчатых бревен срубленным. В переднем углу, что напротив входа, под потолком висел киот с иконкой и свечками запыленными. Еще до деда они тут были, он и не трогал.
Под киотом, отражая всполохи огня, горделиво демонстрировал бока окованный медью сундук. В нем Даниил хранил свои книги, обернутые в ткани и пересыпанные травами особыми от мышей и прочей живности.
Даниил до книг охоч был, еще в той, городской своей жизни коллекционировал редкие старинные экземпляры. Многое пришлось там, в Москве, бросить, но с собой он увез в Сибирь несколько особенных. Он их все давно перевел и закрыл в сундуке, не в силах ни уничтожить, ни отдать кому.
Плеснув воды из кадки в жестяной чайник, дед поставил его на печь. И вдруг затрещали поленья пулеметной очередью, запрыгали всполохи по стенам чертиками, Даниил медленно протянул руку к фонарю, приподнял, осветил дальний угол.
– А… ты-ы-ы-ы? – проворчал старик, ставя фонарь на стол. – Опять? Зачем явился? Я все отдал. Те книги, что остались, тебе не нужны, там лекарское.
Угол шевельнулся темнотой, в нервном свете лампадки обрисовалась фигура. Она дрожала в такт танцу огня – то ли паутина колышется, то ли мираж.
– Ты мне нужен, – прохрипела темнота. – Будь в Москве к двадцать второму.
– Хм… день летнего солнцестояния… ритуал какой задумал провести? Расшифровал Книгу? Оставь это… ты же помнишь, чем тогда кончилось?
– Это ты полез не туда, ты впустил… тогда… Я же нашел способ открыть истинные Врата и исправить все. Будь к двадцать второму. И помни, что ты мне должен.
Погас фонарь вдруг, схлопнулась темнота вокруг Даниила.
– Помню, всегда помню, – прошептал старик и сник весь, как стаявший снег.
Вновь зажег фонарь, прошаркал до лежанки, от дневной бодрости ничего не осталось. Глянул в злополучный угол искоса, а там что-то сверкнуло, вроде как монетка блеснула. Поднялся, дошел, подобрал с пола золотой кубик на ниточке.
– Тет, – прочитал он выгравированную на кулоне букву. – Отшельник. Отшельник и есть… Только вот зачем я тебе?
Глава 14
Наваждение
В растянутых домашних трениках и парадно-выходной футболке – Алена все перепутала и привезла не те вещи – Алеша расхаживал по больничному коридору из одного конца (упирающегося в окно) в другой (встречающий его дверью с табличкой «Сестринская»). У сестринской было темно и пахло лекарствами, у окна – свежо и светло. Но Алеша не замечал разницы и наматывал километраж, погруженный в свои размышления.