Шацкий не разделял его оптимизма. Продолжал бить и допрашивать.
— Вариантов у тебя нет. Или ты признаешься в убийстве Игоря Николаевича, или отправляешься к праотцам без покаяния.
Вскоре тело превратилось в сплошной синяк. Рогалев то и дело проваливался в пустоту, а когда сознание прояснялось, молил Бога вступиться и прекратить эту зверскую пытку.
До обеда Шацкий избивал равнодушно, без ненависти и сочувствия, не мучаясь угрызениями совести и не злорадствуя, как если бы выполнял не очень приятную, но крайне необходимую работу. Но постепенно он озверел. Рогалев раздражал его упорством. Было обидно. Он, майор милиции, не может обломать щенка, в сущности, не нюхавшего по-настоящему жизни. Очень обидно. Уперся, и ни в какую.
На следующий день у Шацкого появился спортивный азарт.
Признается к обеду или нет?
На третий день он потерял терпение и бил уже, не думая о конечной цели, забыв, ради чего все это, вкладывая в удары всю злость, выплескивая таким образом все накипевшие обиды.
Когда Рогалеву удавалось немного прийти в себя и в мыслях появлялся просвет, он спрашивал Шацкого:
— Почему вы не верите мне? Я говорю правду. Я не убивал. Почему вы не хотите проверить мое алиби? Почему вы не хотите разобраться в мотивах убийства? Кому оно было выгодно? В конце концов, какие у вас доказательства моей вины? Давайте выкладывайте. Вместе и разберемся.
— Кино насмотрелся, мудак? Это пусть киношные пинкертоны ломают себе мозги и обивают ноги в поисках фактов, доказательств и прочей муры. Алиби, отпечатки пальцев, мотивы, орудия убийства — все это надо судьям. А я раскрою убийство, не выходя из этого подвала. Понял? Ты все выложишь сам, все подробности, как на духу. И мотивы, и орудия убийства, и кто тебе помогал. Я заставлю тебя это сделать.
Три дня Шацкий истязал Рогалева до потери пульса. На четвертый, спустившись в подвал, он обнаружил его без признаков жизни. Несчастный, видимо, умер ночью от внутреннего кровоизлияния.
В первый момент Шацкий от неожиданности опешил. Избивая Рогалева, он постоянно держал в голове мысль о летальном исходе и старался не допустить его. Но вот не усмотрел.
Стоя над бездыханным телом, Шацкий лихорадочно соображал, как незаметно избавиться от трупа.
В дверь гаража постучали.
— Кто там?
— Откройте, Виктор Иванович. Это я. Надо взять пустые канистры.
«Скрыть убийство от него все равно не удастся. Надо его пристегнуть, повязать кровью. Гараж его, он и бил. Нет, пожалуй, не стоит чересчур на него давить. Лучше все сделать по-хорошему, на обоюдных началах. Если не согласится, тогда другое дело».
Но вопреки опасениям Шацкого Данилюк воспринял смерть Рогалева спокойно.
— Нет проблем. Загрузим ночью в багажник и выбросим где-нибудь в глухом закоулке. Главное, не засветиться в дороге.
…Труп Рогалева нашли в противоположном конце Москвы, на откосе кольцевой автомобильной дороги. Лицо было обезображено до неузнаваемости. Кисти на обеих руках были отрублены.
Операция по вывозу трупа прошла гладко, без сучка и задоринки. Довольный Шацкий уже потирал руки, когда ему позвонили и незнакомый голос предложил срочно явиться для объяснений. Дали адрес вблизи Большой Бронной, намекнув, что речь пойдет о ночной находке в районе кольцевой автомобильной дороги.
«Если у них было бы что-нибудь серьезное на меня, не пригласили бы по телефону, а приехали на «воронке». Паниковать, думаю, рано. Скажу одному Данилюку».
Шацкий облачился в форму, нацепил награды и поехал.
По указанному адресу располагался двухэтажный офис. У входа Шацкого встретил охранник в штатском, поинтересовался, к кому он пришел, и проводил до двери кабинета. За ней его ожидал мрачноватый, с виду немолодой мужчина с проницательными, настороженными глазами, модно одетый и гладко выбритый. Судя по интерьеру и набору мебели, офис мог быть присутственным местом закрытого типа.
Хозяин кабинета указал на кресло, подвинул пепельницу и без всяких предисловий включил видеомагнитофон. В правом нижнем углу экрана запрыгали цифры хронометража, как это принято при оперативной съемке. Появилось изображение подвального помещения гаража со всеми подробностями экзекуции Рогалева.
Шацкий смотрел на экран и не верил глазам, механически строил траекторию, пытаясь понять, откуда именно, из какой точки сделана запись, а в голове метрономом стучала одна-единственная мысль: это — срок, даже в том случае, если не будет трупа.