Всадник в черной на противоположной стороне поляны отбросил ружье, махнул рукой паре охотников, прикрывавших его, и пустил скакуна в сторону имения. Двое бросилось на темного волка, который с бесстрашным рычанием встретил обоих.
Северин метнулся вслед за Борцеховским, забыв о раненой ноге, зарычал от боли, поняв, что на своих четырех всадниках не догонит.
Позволь мне.
Юноша увидел ничейного коня, схватился за вожжи, подхватил с земли заброшенную саблю, залетел в седло и помчался за магнатом. Лишь через минуту Северин понял, что превратился в человека одной мыслью, без воспоминаний и формулы.
Испуганный конь, сбежавший от битвы, почувствовал всадника, успокоился, бежал осторожно, не рискуя переломить ноги.
— Молодец, жеребчик, молодец, — приговаривал Северин, наклонившись так низко, что чуть не лежал на конской крупе. Ветви деревьев чиркали над головой.
Он сжал рукоятку сабли. Необычная сабля, тяжелая, со смещенным центром тяжести, чтобы удобно рубить навзничь. Лошадь вынесла на широкую тропу и помчалась хлопком. Черные стволы по сторонам размылись от скорости, в ушах засвистел ветер. Через несколько секунд Северин увидел далеко перед собой преследуемого; словно ужаленный его взглядом, Борцеховский оглянулся и увидел Чернововку, покрытую кровью и остатками меха. Магнат вытаращил глаза, закричал что-то неразборчивое и пальнул из пистолета. Пуля просвистела мимо и Северин пустил коня зигзагами.
Уворачиваться от пуль Борцеховского было нетрудно. Если магнат и умел стрелять, то только на спокойном коне, в окружении слуг, никак не пытаясь убежать от врага на ошалелом скакуне.
Борцеховский расстрелял четыре пистоли в молоко, выбросил их и пришпорил жеребца.
– Беги, – закричал вдогонку Чернововк. - Беги, как никогда в жизни!
И захохотал, дико и безудержно. Теперь он был охотником.
Всадники вылетели на длинную опушку, расстояние между ними стало резко уменьшаться. То ли конь Северина почувствовал победу всадника и помчался быстрее, то ли огурец магната ослаб...
Борцеховский обнажил саблю — ту, что проколола Северину грудь — и неожиданно развернул коня.
Они помчались друг другу навстречу, как на средневековом рыцарском турнире. Чернововк оскалился. Теперь он не знал страха, знал, что победит. Сабля тяжелая, но это именно то, что нужно.
Добыча.
Все ближе ненавистное лицо, прилизанные волосы растрескались, рот искривил криком - теперь уже не смеешься, урод! — и глаза с огромными от страха и наркотика зрачками.
Они встретились и одновременно рубились. Северин ударил, как учил Игнат, от силы его удара клинок с звоном вылетел из руки магната. Северин обернулся, на мгновение встретился с враждебными глазами, темными зеркалами, а затем яростно и без сомнения.
О чем думал магнат в последние секунды жизни? Каялся? Боялся? Это было неважно.
Сабля увязла в голову Борцеховского наискось, выстригла волосы, заскрежетали на костях черепа, а затем освободились, покрыта кровью и кусочками мозга.
– Не занимай, – выплюнул Северин.
Секунду магнат смотрел на Чернововку опустевшим взглядом. Его голова треснула, словно перезрелый гранат, по лицу потекли красные ручьи, губы пытались что-то прошептать, но тело надломилось и упало в траву, застряв левой ногой в стремени. Характерник спрыгнул рядом и скривился от боли в раненом бедре, о котором успел забыть.
Порубленная голова дышала в холодном воздухе — словно дух медленно покидал тело. Северин вгляделся в мертвое лицо и не почувствовал ничего, кроме чувства исполненного долга.
Его второе убийство, на этот раз желаемое и сознательное. Отец гордился бы.
Он освободил ногу покойника, попытался успокоить магнатского коня, который со страхом смотрел на хозяина, но испуганное животное бросилось в лес. Северин уселся у убитого магната, чувствуя, как его покидают остатки сил.
Он сидел без одежды, сжимая рукоятку чужой сабли, со странной пустотой на душе. Не хотелось радоваться, не хотелось думать. Слишком много событий для одной ночи. Слишком много событий для одного человека.
Он сидел и смотрел перед собой. Таким его нашли трое прибежавших по следам волков. Все трое получили ранения, но двигались бодро.
Ярема перевернулся первым, взревел радостно:
— Жив, братец, — да сгреб Чернововка в объятия.
– Ага, – просыпал Северин. — Отпусти, черт, ты же голый...