Соломия упала в кресло-качалку, обхватив виски пальцами.
– Ты не представляешь, насколько это было опасно, – произнесла она наконец.
- Воображаю, - Северин сел на свой любимый стул - скрипучий, с черной подушкой. – Я даже говорить не мог от ужаса, пока оно не позволило мне.
Он также избегал называть Гадру по имени.
– Вы выжили, а ты отдал только таляр. Одну серебряную монету! Расскажи кому из Ковен — не поверят.
– Лучше не рассказывать, – предположил Северин.
- Конечно! Такой стыд! Ученица нарушила запрет, попрала меня и отдала за глупость собственную память! И еще легко свершилась, потому что должна была отдать жизнь, — вскрикнула Соломия и всплеснула руками. - Извини...
Я этого не ожидала. Столько раз ей объясняла...
- Так что она пыталась сделать? Зачем был ритуал?
— пыталась взять силу, к которой была не готова.
Ведьма сделала последний длинный глоток вишневки и повернула бутылку на место.
– Ей повезло, что ты согласился приехать. Если бы не ты… Ох! Лина теперь обязана тебе жизнью, Северин.
Чернововке было тяжело отождествить подобные слова с собой. Особенно при упоминании, как он наматывал круги поганок и ругался от собственного бессилия.
– А память к ней вернется? – спросил характерник.
– Со временем вернется. Должен вернуться, — поправилась Соломия и потерла виски. — Ох, мальчик... У тебя давно седина?
— У меня нет седины.
Соломия протянула ему зеркальце — похоже, что разбилось на лужайке — и Северин увидел над левым виском белую прядь. Коснулся осторожно, словно оно могло выпасть.
– Теперь есть, – сказала ведьма. — Встречи с такими почварями не проходят бесследно.
Он повернул ей зеркальце и вздохнул. Будет ему в придачу к шраму на бедре. Хорошее начало первого года в рядах Ордена.
- Расстроен?
– Разве что из-за пустого желудка, – улыбнулся юноша. — В последний раз обедал в придорожной корчме.
Пока ведьма нарезала хлеб, искала мед и заваривала мятный чай, Северин огляделся. Здесь ничего не изменилось: развешаны по стенам и под потолком многочисленные пучки всевозможных высушенных трав, подкова, козьи рога, разнообразные мешочки, заваленный книгами и перьями стол, кучи сундуков у стен... только его угол теперь принадлежал Лине.
На кровати Саломеи лежала зачитанная «Конотопская ведьма», которую Саломея обожала, как Игнат любил «Энеиду». Она каждый раз хохотала, когда перечитывала ее, и приговаривала «Ох выдумщик, ох и накрутил». Соломия знала настоящую ведьму из-под Конотопа и при каждой встрече брала ее на насмешки любимыми цитатами.
- Угощайся, - Соломия подвинула к нему чашку чая и хлеб с сыром.
Пока он ел, Соломия возобновила компресс Лины, бросила еще травы в пиалу и осторожно капнула на губы девушки прозрачного зелья из крохотной синей бутылочки.
— В последний раз мы виделись в неприятных обстоятельствах, — заметила Соломия, вернувшись за стол.
- Ты о ссоре? Это прошлое, - отмахнулся Северин.
– Еще Игорь погиб, – она покачала головой. – Я узнала недавно. Твой учитель написал письмо. В отличие от некоторых других, кто писем не пишет и ведет себя так, словно меня на свете не существует.
— Прости, Соломия, виноват. Последний год я действительно не писал, Северин сразу пошел в контратаку: Но почему ты не слала мне тех проклятых птиц, как Лина? Нельзя забыть о письме, когда тебя постоянно клюют и каркают на ухо. И удобнее, и скорее простой почты.
Но рядом не стояло с дубами, мысленно добавил он.
— Нет возможности, — Соломия помахала рукой в неопределенном жесте, которым всегда обозначала отказ от объяснений. – Еще год не смогу.
– Почему так?
- Небольшие ведьмские секреты. Ты тоже не все мне рассказываешь, да?
Ему оставалось только кивнуть.
— Но как год пройдет... Не будешь знать, куда деться от моих пернатых курьеров.
- Звучит весело, - сказал Северин. — Что касается письма от моего учителя, то Захар просто отличный человек. Мне с ним очень повезло.
– Несомненно. Хоть он и не любит меня и Ковен вообще, но пишет очень любезно, ведьма помолчала и спросила осторожно: Ты сильно переживал смерть?
- Отец?
- А с тех пор много умерло?
В тоне ее была неуместна ирония, которая ему не понравилась.
– Да, – отчеканил Северин. — С тех пор умерло многое. Я похоронил характерника, которому после смерти отрезали голову, чтобы бросить мне под ноги. Того, кто это сделал, я зарубил саблей. Другого я вбил ударом ножа в шею и еще одного попал выстрелом в голову. Также один ренегат застрелился у меня на виду. Я дважды ходил между разбросанных на земле покойников, носил их, как мешки с картошкой, и складывал рядами.