Без шляпы, в полном рыцарском строю, Захар выглядел необычно: черный жупан, кунтуш, характерный черес с тремя клямрами — бронзовой, серебряной и золотой. Он занял место напротив Северина и провозгласил:
— Трижды ты согласился и пришел к последнему перепутью. Если питаешь малейшее сомнение — уходи! Или... Стань на волчью тропу — и достойно прими избранную тобой судьбу!
Голос учителя, обычно тихий и мягкий, звучал холодно и бесстрастно. Темные глаза смотрели отрешенно. Отблески огня переливались на золотом очертании Мамая, вышитом на черном кунтуше у сердца.
Последняя возможность остановиться.
Но он не разочарует отца. Не изменит памяти мамы. И продолжит их дело.
Северин не шелохнулся, надеясь, что ни один нерв на лице не выказал его волнения.
- Ты останешься, - сказал учитель. – Так и быть.
Джура громко выдохнул сквозь зубы: он только собственноручно сжег последний мост.
Захар кивнул священнику. Тот был невысоким, ниже Северина, с редкими волосами и такой же реденькой бородкой. Заметно нервничал.
— Ты крестный, сын мой? - Спросил, приблизившись.
– Да.
— В православном храме или папистах?
- В православном.
Поп одобрительно кивнул и присмотрелся к груди Северина.
— Однако не носишь крестик... Гм. Хочешь исповедоваться?
– Нет.
Северин чуть не рассмеялся. Сама даже мысль о раскаянии среди ночного леса в обществе ведьмы и характерника показалась кощунством.
– Ты решил пожертвовать своей бессмертной душой ради защиты других, – торжественное начало речи испортил дым, вдруг поваливший священнику прямо в лицо. — Это... кхе-кхе, поистине самопожертвование, достойное доброго христианина. Но я не могу отпустить грехи, кхе-кхе, без исповеди, а если их не уволить, они останутся обузой на твоем сердце. Ты уверен, сын мой?
– Уверен.
Священник вздохнул, протер слезящиеся от дыма глаза, перекрестил юношу трижды и протянул распятие. Северин коснулся губами холодного образа замученного мужчины. Поп не выдержал, сделал несколько шагов в сторону, однако дым немедленно последовал за ним, что было странно ввиду полного безветрия.
— Благословен будь, кхе-кхе, раб божий Северин. Пусть случится с тобой дальше... Останься ты родным чадом в очах Его. Аминь.
С этим напутствием святой отец еще трижды перекрестил юношу, но, не оглядываясь, поторопился прочь от поляны, бормоча молитву. Дым выровнялся и побежал, как положено, вверх.
Раздалось конское ржание и стук копыт — священник уехал.
— Делать так было совсем необязательно, Соломия, — буркнул Захар, подбросив хворост к костру. – Продолжаем.
Ее лицо, лукавый миг тому, стало серьезным, взгляд сосредоточился на джуре. Ведьма приблизилась к Северину, молча протянула широкую чашу из тусклого серебра. Чаша была тяжелой, древней и холодной, а неизвестный напиток — густым, сладковатым и пряным. Северин пил медленно, медленно, с удовольствием утоляя жажду. Соломия обошла его за спиной и осторожно накинула на голые плечи растерзанный волчий мех. Когда джура отдал ей опустевшую чашу, женщина вернулась на свое место у костра.
Захар тем временем скинул кунтуша, засучил рукава жупана и вытащил из ножен на чересе нож с серебряным лезвием.
- Подходи.
Быстрым взмахом он разжал левую ладонь и передал нож Северину. Тот повторил за учителем, они взялись порезанными руками — ладонь к ладони, кровь до крови — и замерли над высоким пламенем. Юноша сжимал окровавленный нож в правой руке. Сердце трепетало и билось, как пленная дикая птица, тело казалось чужим домом, где Северин был нежелательным гостем.
Захар торжественно произнес первую строчку клятвы. Северин набрал больше воздуха и повторил как можно громче:
— Пусть огонь и кровь станут свидетелями моим словам.
Капли смешанной крови сорвались в пламя, костер зашипел и всколыхнулся, услышав призыв.
– В ночь я ступаю на волчью тропу. Тело мое готово.
От волнения Северину перехватывало дыхание.
— Во мгле я вижу тени, глаза их всматриваются в меня. Воля моя незыблема.
Вокруг выросли тени, протяни к ним длинные тонкие щупы.
– В проклятии я не найду покоя никогда. Сердце мое ждет.
Сердце в ответ взяло такой яростный темп, что, казалось, вот-вот разорвется.
— Сама тропа ведет меня между войной и миром...
Он на миг посмотрел на Соломию. Ее тонкие пальцы побелели, сжавшись на старом серебре пустой чаши.