– Моя мать – еврейка, – процедил Филипп.
Игнат зарычал, сжал кулаки и полез в драку, Ярема и Северин бросились между ними. Не имея возможности получить оппонента, Игнат закричал:
— А как еще можно относиться к вам, проклятые иуды! Веками ростовщили, обдирали, на крови нашей золото зарабатывали! А потом вместе с ляхами против Хмельницкого воевали, предатели!
С гостеприимного двора выглядывали люди.
— Братья, умоляем, — сказал Савка.
— Пельку стулья, потекало, — отрубил Игнат.
– Тогда тысячи евреев вырезали к ноге, – невозмутимо ответил Филипп. — Напомню, что в то время казаки также воевали против католиков, которые поддерживали Речь Посполитую. Может, ты и Ярему изменником считаешь?
Игнат задохнулся от гнева и снова старался ответить ударом, но Северин и Ярема держали его надежно.
Когда Бойко успокоили, он потер красную от удара щеку, окинул Филиппа убийственным взглядом и скрылся за дверью, которую распахнул яростным копняком. Тавриец спокойно сказал, что переночует возле овин, потому что ему так удобнее, и пусть не думают, что это как-то связано со ссорой.
— Люблю ночевать под открытым небом. Мне в четырех стенах тесновато.
Владелец гостеприимного двора спросил, хорошо ли у них, на что ему только кивнули, и он больше не переспрашивал. Характерники разошлись комнатами, а Игнат нашел местную женщину, охотно застилавшую всем готовым оплатить ее услуги.
Северин еще долго вертелся в постели: необычно было спать одному в комнате без тихого храпа Захара. Впрочем, его скоро заменил грохот из-за стенки — брат Малыш дал храпа, не беспокоясь о неприятном завершении дня. На Северина ссора произвела впечатление. До сих пор он не понимал, как произошел раскол в Ордене, как он мог треснуть и родить Свободную Стаю... И сейчас Чернововк понял, что Орден — не монолит, а только сообщество разных людей, сплоченных вместе правилами и проклятием.
Во сне он снова видел Лину. Ведьма приходила пылкая и безмолвная, сливалась с ним движениями и поцелуями, улыбалась и стонала, но всегда таяла на рассвете, и Северина снова грызла, почему девушка просила забыть ее.
Он проснулся и вздохнул. Чем больше юноша о нем думал, тем больше хотел увидеть. Или они не дружили почти пять лет? Не нравится ли ей? Или ночь Купалы не сблизила их? Разве это не имело никакого значения? Почему он должен взять и вычеркнуть ее из своей жизни?
Хотелось написать письмо, объяснить, что он не может даже заглядываться на других девушек, потому что каждую сравнивает с ней. Может именно об этом поют кобзари и пишут поэты? Может, это и есть любовь! Разве от него можно так легко отрекаться? Но письмо нарушило бы слово, которое он должен был держать...
Северин, вздохнув во второй раз, двинулся во двор, где заскочил Филиппа, читавшего книгу без переплета.
– Как ты, брат? – спросил Северин.
- Не нужно, - евреев окинул его странным взглядом. – Мы все взрослые люди. По крайней мере, должны отвечать за свои поступки, потому что на это указывают серебряные скобы. Я и Игнат не должны быть друзьями. Это путешествие знакомит между собой молодых собратьев из разных полков, но не обязывает их дружить. После этого происшествия наши дороги разойдутся навсегда. Такова жизнь.
– Мне жаль, что так сложилось.
– Не надо жалеть. Ты слишком беспокоишься о чужих несчастьях, брат. Я слышал и худшие слова в свой адрес. Привык.
Филипп вернулся в книгу. Северин почувствовал себя болваном и решил больше не заводить с таврийцем разговоров. В конце концов тот был прав — после путешествия их дороги разойдутся.
Ярема не просыпался и спал так крепко, что его пришлось будить всей толпой. После завтрака отправились в Киев. Остальные миль характерники ехали преимущественно молча: Игнат впереди, затем Ярема с Северином, последним ехал Филипп — и только Савка курсировал шайкой, стараясь всех разрадовать, развлечь и отвлечь.
Но ему не удавалось.
Глава 4
Ряды избушек с садами, которые когда-то были селами, которые из-за постоянной экспансии города стали частью столицы, превратились в широкие улицы, полные яркой шумихи. Сверкали цветные афиши, мигали витрины, стучали по мостовой подковы и колеса карет, звенели колокольчики и трубили рожки, пролетали двухколесные бициклы и моторные экипажи на пару. Уличные торговки нахваливали товары, сердюки обычно спрашивали у них разрешительные грамоты на продажу, продавцы газет рвали глотки в попытке перевалить конкурентов, чиститель обуви насвистывал песенку. Посторонний человек, впервые оказывавшийся в этом водовороте, мгновенно терялся среди уличного хаоса, пытаясь понять, куда теперь идти и есть ли в том смысл. Несчастные пришельцы стояли на месте, застывшие и озадаченные, а озабоченные киевляне толкали их и ругались, спеша по своим важным делам.