Поляжу навеки, к ней прикован.
Сойду в небо синее дубком чернолистным,
Оберусь осенью в красные бусы.
Пальцы музыки легко скользили струнами бандуры, голос пронзил тоской. Северин сотни раз слышал эту песню, но только сейчас она пробрала его до самых косточек. Он понял весь смысл ее слов, которые раньше казались красочными рифмами, понял, что думу написал характерник, потому что только настоящий проклятый мог выразить в песне всю тоску и печаль своей судьбы.
Буду стоять сам на большом лугу
Жаркий день посетят друзья.
Лежат в густых тенях отдыхать
Благородные и свободные мои серые братья.
Кобзарь пел так искренне, словно сам был из Ордена. Северин почувствовал, как щеками катятся слезы. Савка и Ярема обнялись за плечи, они тоже плакали. Игнат скорбно опустил голову, а Филипп, единственный трезвый, слушал песню невозмутимо, сложа руки на груди.
Когда дума кончилась, прохожие зааплодировали, а Северин без раздумья бросил кобзарю два дукача. Остальные братья также бросили по паре золотых. Кобзарь затетер и уставился на десять монет.
- Как тебя зовут? – спросил Северин.
- Василий... Матусевич, - кобзарь перевел дыхание и робко продолжил: - Господа рыцари, это куча...
— Василий, мы здесь с братьями гуляем, присоединяйся к нам, а? — перебил его Савка. — Ты так хорошо сыграл, что мы просто должны тебя угостить. Айда с нами! Угостим!
Василия не нужно было приглашать дважды. Десять дукачей, деньги, которые и не снились кобзарю за один вечер или даже месяц, исчезли в кармане за пазухой, а бандура легла за спину. Новый знакомый сиял от счастья.
— А правда ли, что у кобзарей есть какой-то собственный тайный язык? — мгновенно присоединился к нему Савка.
– Есть! Называется лобурской. Но я ее вам не раскрою, потому что это цеховой секрет.
Ватага перепрыгнула к какому-то кабаку. Северин заметил, что время движется прерывисто. Едва он разговаривал с Василием, его другом-кобзарем, недавно имевшим отклинщину, как послышалось:
— Где этот еврейский вылупок? Сейчас я задам взбучку той еврейской жопе! А потом сожру его юродивого коня...
Гната вместе успокоили.
Как известно, после четвертой рюмки каждый украинец становится гетманом, а характерники выпили не менее трех раз по четыре рюмки, поэтому разговор поехал по политике.
— Разогнать надо весь этот Красный совет! - провозглашал Северин, а Василий рядом кивал. — Зачем они нужны, церковники с магнатами? Пусть будет только один совет, Черный! А ее сократить втрое, потому что всех делегатов запомнишь, проклятый Данилишин...
— Тебе разогнать, — возмущался Ярема. - Куда государству без шляхты? Нельзя так решать с-сложные вопросы! Надо д-думать фундаментально... Оно удивления на Великобританию, там тоже две... Двухкомнатный парламент.
— Это ты так говоришь, потому что сам шляхтич.
- Светлейший!
В какой-то момент Северин почувствовал прилив безграничной любви ко всем вокруг, и громко об этом сообщил. Братья подняли рюмки за его здоровье.
— Пью, чтобы та неизвестная крошка тебе ответила! — добавил Игнат и подмигнул, но одним глазом сделать это не получилось, поэтому он просто хлопнул глазами.
Менялись трактирщики и настойки: Северин будто сидел в телеге, ехавшей мимо шинквасов, вокруг все постоянно крутилось, а он лишь время от времени забрасывал в горло новую рюмку.
Вот они угощают всех присутствующих, община благодарно гудит и поднимает тосты за волчьих рыцарей, Василий что-то поет, вокруг подпевают, вот они на улице, Ярема громко лишается остатков непереваренного, Игнат в который раз пытается подраться с Филиппом, Северин жалуется на жестокую Лину ведьм, что у них там на уме, тем более она имеет такие прекрасные глаза, хотя и разные, но к этому привыкаешь, и снова кабак, блестят сабли, звон разбитого, испуганные крики, Филипп дает деньги каким-то разгневанным сердюкам, вдруг — высокая холодная лестница над Днепром.
— Я в детстве чертовски боялся пьяных, — Игнат стукнул себя по груди. – Представляешь? Они, курва, вели себя непредсказуемо, двигались странно, разговаривали неразборчиво... Понимаешь? Малышу такое до всрачки страшно! Я перестал бояться, когда первому разъярился нос. А теперь я вырос... И посмотри, что со мной стало! Йоханная жизнь! В кого я, холера, превратился?
– На кого?
– Я сам пьян! – Игнат дернул себя за усы. — Жалкий сумасшедший!
Ярема яростно размахивал ныряльщиком и ревел, что он светлейший.
– Чернь! Холопи! Быдло! Смерды! Где и потрочь с крестами нашитыми? Научу их манер!
Шляхтич в сердцах выпустил ныряльщика, попытался его поднять, упал сам, выпрямился, расцвет в улыбке и начал разбрасываться монетами.