— Она тоже за ним соскучилась, — засмеялся Яровой.
Первым ехал Марко Вишняк, вторым Филипп Олефир, после него Ярема Яровой и Северин Чернововк, а запирал ватагу Игнат Бойко.
- Это!
Цветел теплый сентябрьский день. Характерники направлялись в очередную деревню, где могли видеть пропавшего.
Павлин, где бы ты ни был, мы тебя разыщем, — думал Северин.
* * *
Прошло три недели бесплодных поисков.
Характерники проверили все поселения в окрестностях трех миль вокруг городка, где Савку видели в последний раз: в ночь с шестого на седьмое сентября он заночевал в гостеприимном доме Sribnyj misjac, позавтракал сыром с медом и уехал в неизвестном направлении, после чего след обрывался. Спрашивали молодого характерника на коне с именем Инцитат, о шапке с пером павлина, искали белый жупан или массивную золотую печать, выслеживали любой намек.
Ничего.
Круг расширили до шести миль, несколько раз встречались с местными часовыми, помогавшими с поисками.
Ничего!
Последним приказом радиус расширили до десяти миль, ватаге поручили проверить все самые маленькие села, хутора и усадьбы, и, если не найдется, прекратить поиски.
Северин свирепствовал. На себя, на братьев, на Вишняка, на беспомощность проклятого Ордена, который, несмотря на легендарное величие, не мог найти одного пропавшего юношу. Иногда его накрывало отчаяние и тогда казалось, что Савку никогда не найдут. Однако он ни разу не выразил сомнения вслух: это было бы признанием поражения.
Просьбу о переводе Чернововка не удовлетворили, из-за чего раздраженный Марко сыпал язвительными придирками и, вдобавок, назначил Северина неизменным посудомойщиком. Игнат и Филипп продолжали молчаливую войну, и только с жизнерадостным великаном Яремой все имели хорошие отношения. Северин полюбил болтать с Яровым обо всем на свете: шляхтич всегда был желающий разговора, умел слушать, знал много интересных вещей и с удовольствием ими делился.
Игнат заметил, что брат Щезник делает первые успехи в сабельных упражнениях, но до приличного, курва, уровня ему как к Говерле на четвереньках. Северин помог Бойко написать пару очередных писем конфетке Орисе.
– Она тебе еще не ответила?
– Еще нет, – ответил Игнат. – Но ответит, я точно знаю!
Филипп в большинстве своем читал, иногда играл на варгане, во время ночевок под небом всегда отлучался на пару часов, вооружившись луком и стрелами. Возвращался с добычей: зайцем, уткой или куропаткой, а однажды вечером притащил молодого кабанчика.
— Вот так выстрел! — восхищенно крикнул Ярема. - Прямо в сердце!
Шляхтич любил готовить, получалось у него вкусно, так что должность повара перешла к нему сама собой. В поселках Яровой постоянно покупал сумки сладостей и угощал ватагу включительно с Вишняком.
— Мамуньо еженедельно шлют деньги, надо их тратить. Зачем они еще нужны, — объяснял шляхтич.
Однажды Северин направился в банк вместе с Яремой, отдал молодому клерку грамоту характерника и узнал, что на личном счету почти полторы сотни дукачей.
— Хотите снять деньги? – поинтересовался клерк уважительно.
– Десять золотых, – ответил Северин.
Огромная сумма не радовала его. Тем не менее, наследство, которое накапливалось годами после смерти мамы, пригодится, как защита от будущих затруднений.
Марко держался в стороне, поочередно атакуя ватагу замечаниями, и всех такое расписание вполне удовлетворяло. Юноши брата Кременя уважали, но не любили, Вишняк платил той же монетой.
— Вот бы его как-то наквасить, чтобы зашкварчало, — мечтал Игнат. — Сколько путешествуем вместе, до сих пор не понимаю, что он за хлоп. Может, на Покров напоить выйдет?
Но на Покров, праздник украинских защитников, напоить не удалось: в ответ на поздравление Вишняк только отмахнулся, не изъявив желания поднять бокалы. В тот же день в небольшом селе они перестрелили толпу, встревоженную гулом вокруг двух мужчин.
Казак крепкого телосложения, с седой селедкой, большой серебряной серьгой в ухе, имел на себе синий кунтуш, указывавший на офицера пехоты. На боку темнело свежее пятно грязи: вероятно, из-за падения в лужу.
— Ты дома сидел, землю пахал и горя не знал! Не твой этот праздник, — казак, изрядно под хмелем, размахивал саблей. — Ты с первыми усами в армию пошел, в шалаше жил, людей стрелял? Видел, как собратьев превращает в мясо выстрелом пушки? Был на волоске от смерти? Это делал я!
Он трижды ударил себя в грудь кулаком и каждый раз немного шатался от собственных ударов:
– Хорунжий! Кирилл! Руденко!
Его оппонент, долговязый крестьянин в свитке, миролюбиво выставил руки и мутными глазами оглядывался в поисках путей отступления.