– Проклятая дура! Будет тебе наука! Сколько раз я говорил тебе... Сколько? Раз? Тебе? Говорил?
Каждый вопросительный знак запечатывал звенящую оплеуху. От ударов щеки и скулы приобрели болезненный красный цвет, словно кожа вот-вот лопнет. Женщина беззвучно рыдала, задыхаясь от сжатого в горле крика.
- Научу тебя... Запомнишь надолго...
Он занес правую руку, и на этот раз его ладонь сжалась в кулак.
– Не занимай.
Канчук ужалил занесенную для удара правую руку. Муж закричал, выпустил волосы, и женщина вырвалась из плена. Тяжело дыша, отступила на несколько шагов, бессильно свалившись на скамью у окна, закрыла лицо руками и задрожала от рыданий.
Муж перевел озадаченный взгляд на черед Филиппа, на женщину, на собственную руку, из которой проступила кровь. Ступил в сторону женщины.
Канчук свистнул, обплел лозой его ногу и дернул. Мужчина шлепнулся на спину, вскрикнул, сел и застыл, уставившись напуганными глазами Филиппа. Он был настолько ошарашен, что не понимал, что происходит.
Лицо Филиппа перекосило такую страшную ненависть, что Северин не узнал его.
— Если посмеешь снова обидеть ее, — прошипел тавриец. – Я узнаю и вернусь за твою душу.
Канчук свистнул в третий раз, хлопушкой распоров воздух прямо над ухом мужчины. Тот заслонил руками голову, попытался закричать, но от испуга онемел. За сценой подсматривали несколько соседок — кто из окна, кто из дверей — но с точки зрения Чернововки спрятались в хатах.
Все длилось не дольше нескольких секунд, ровно столько, чтобы Марко вырвался вперед и положил руку на плечо Олефира.
Филипп обернулся. Марко медленно покачал головой. Северину показалось, что брат Варган сейчас ударит Вишняка, но тавриец кивнул, щепетильно свернул канчук и вернул его на место возле колчан. Бросил напоследок:
— Подними на руку — посмотри, не смотрят ли волчьи глаза.
- Ав-ава, - пролепетали из-за плетня.
Вряд ли мужчина хоть что-то понимал. Из рассеченной десницы вытекала кровь. Женщина, так и не подняв головы, лежала на скамье. Плач встряхивал ее тело, а лицо скрывало растрепанные волосы. Олефир поехал первым, а за ним и вся шайка.
Характерники достались местной корчме в молчании. Затем Марко вернулся к Филиппу и крикнул:
— Какого черта, Варган? Глузд за ум заехал?
- Брат Кремень, - спокойно ответил Филипп. — Я должен просто проехать мимо?
– Нет, – рыкнул Вишняк. — Но мы должны защищать людей, а не калечить их.
— Даже если они калечат других? — спокойно переспросил Филипп.
– Если бы ты этого не сделал – сделал бы я, брат, – вмешался Северин.
Марк оглянулся на него, прошил свирепым взглядом, хрустнул пальцами, перевел дыхание и обратился ко всем:
– Пойду сам. Быстро расспрошу трактирщика и кого понадобится. Если не найду ничего, то уезжаем. Приказываю сидеть, тряся, в одуванчиках, и не вскочить в неприятности в мое отсутствие!
Шепучи о себе далеко не льстивые слова, Вишняк стремительно исчез в корчме.
- Братик, ты как? — тихо спросил Филиппа Ярема.
– Все хорошо.
— Ты понимаешь, что он все равно будет ее бить?
Тавриец промолчал.
— А после такого позора, может, даже сильнее...
— Ярим, отец когда-то бил твою мать? - спросил Филипп.
Яровой не ожидал такого вопроса.
– Нет, у нас такого не было, – он покачал рыжей гривой. — Маменька сама кого хочешь побьет.
— А мой отец, когда напивался, постоянно избивал маму. Все знали, все видели, все проходили мимо. Чужие домашние дела. Зачем лезть? Все так живут. Бьет – значит, любит.
Ватага молчала: Филипп впервые заговорил о себе.
– Почему она терпела? Почему не ушла от него? Я не знаю. Не понимаю. По-видимому, она до последнего надеялась, что он изменится. Но он не изменился. Однажды мама скончалась от побоев. Никто не вступился, а потом все рыдали на похоронах. Он тоже рыдал. Лицемерно, не правда ли? – Филипп рассказывал с холодным спокойствием. — А я... я был слишком мал, чтобы защитить ее.
Игнат удивленно смотрел на таврийца.
– Вы знаете, что я не люблю ночевать по домам. Это благодаря ему. После смерти мамы отец не пил... Несколько недель. Потом все вернулось. Из единственного сыночка я превратился в маленького паскудника. Правда, меня он не бил, а закрывал в погребе, чтобы я не мешал. Он пил почти постоянно, забывая о моем существовании, а я сутками жил в темном погребе. Спасала от голодной смерти хранившаяся там пища. Я сидел в одиночестве, замкнутый в подземном мраке, и слушал, как он напивается, храпит, ругается и приводит в наш дом женщин, таких же пьяных, и совокупляется с ними.