Теперь было совершенно очевидно, что самолет шел на посадку.
— Вот и ваши друзья пришли за нами, — произнес Юко, пожимая Андрею руку. В его голосе было что-то вопросительное.
— Мои и ваши друзья! — воскликнул Андрей.
Самолет уже бежал по льду. Андрей и Юко бросились к нему, перепрыгивая через мелкие льдины.
Было видно, как из кабины на лед выскочили три человека. Они заметили Андрея и Юко и махали им руками. В висках у Андрея стучало, голова кружилась. Он остановился рядом с Юко.
Люди с самолета приближались. Юко сделал шаг вперед, пристально вглядываясь в подходивших. Потом в нем произошла странная перемена. Он как-то вытянулся, подобрался, пошел навстречу к идущим чеканным, военным шагом.
Улыбающийся Андрей шел следом за ним. Все с той же улыбкой наблюдал он, как этот смешной, милый Юко стал по-военному во фронт, отдал честь и что-то проговорил.
Летчик. Сказывается профессия. Не хочет ударить лицом в грязь.
Андрей подошел поближе, протягивая руки, чтобы заключить в объятия первого же человека с самолета. Вдруг он услышал сказанное по-английски слово: «Пленник». Андрей узнал голос Юко.
— Пленник, — повторил японец.
Андрей понял, что стоящие перед ним люди — англичане или американцы.
Продолжая улыбаться, Андрей слабо крикнул:
— Хэлло!
Один из спасителей приблизился к Андрею и сказал, перекладывая во рту резиновую жвачку:
— Эй вы, неизвестный! Мистер Муцикава рассказал нам про ваши штучки. Мы лихо довезем вас до электрического стула, на который вас посадит американский суд.
— Что такое, сэр? — отшатнулся Андрей. — Я не понимаю вас…
Долговязый пилот обмотал шею шарфом, развевавшимся на ветру, и сказал усмехаясь:
— Понимать здесь нечего, мистер Неизвестный! Я вот не понимаю, как это вы умудрились влезть в отправляющийся самолет на Алеутских островах. Как это мои ребята вас проглядели?
— Юко, Юко! — вскричал Андрей. — Что такое? Помогите нам договориться… Видимо, вас не так поняли…
— Вас прекрасно поняли, — прервал его грубо американец. — Господин Муцикава, служащий нашей американской трансполярной воздушной компании, сообщил нам все. Вы проникли на отправляющийся с Алеутских островов самолет с целью помешать устройству ледового аэродрома. Во льдах вы совершили диверсию, взорвав самолет и убив двух американцев и одного японца, служащих нашей компании. Храбрый мистер Муцикава вел вас для передачи русским властям как преступника.
— Вы с ума сошли! — попятился Андрей.
— Ничуть! Ну, мистер Неизвестный, отправляйтесь за мной. До электрического стула мы вас доставим в целости и сохранности.
— Ложь! — крикнул Андрей вне себя от гнева. — Юко! Юко! Идите скорее сюда! На вас клевещут!
Юко вошел в кабину самолета, даже не обернувшись. Двое американцев стали по обеим сторонам Андрея.
— Это ложь! Мой друг просто сошел с ума от счастья. Я инженер Корнев, начальник строительства Арктического моста. Мне удалось спастись.
Долговязый улыбнулся:
— Эй, вы! Не бросайте тень на хорошего парня. Нет ни одного американца в Америке, который не уважал бы русского инженера Корнева. Не присваивайте его имени… Берите его, ребята!
— Отойдите! — закричал Андрей, но не успел он и двинуться, как два дюжих американца повисли на его руках.
Андрей сделал невольную попытку освободиться, но противники были сильны. Едва ли американцы хотели его повалить — скорее всего, он упал сам, обессиленный, потрясенный. Когда ему связывали руки, он вдруг почувствовал знакомую тупую боль в позвоночнике. Его толкали, заставляли идти, но тело Андрея стало чужим, ничего не чувствующим, ноги не слушались. Тогда его грубо поволокли по снегу и бросили в кабину самолета.
Недвижный, беспомощный, лежал он на полу. Слух воспринимал лишь обрывки фраз. Заревел мотор. Кабину качнуло. Тело Андрея откатилось в угол. Самолет подпрыгивал на неровностях поля. Потом вдруг стало спокойно.
Американец и Муцикава разговаривали. Сквозь гул пропеллера до Андрея иногда долетали отдельные слова:
— Преступник!.. Электрический стул!..
Он узнал голос Юко.
Глава пятая ТАЙНА УСУДЫ
В углу выращенного своими руками садика О’Кими соорудила маленький храм.
Высокие деревья отгораживали его от внешнего мира, и через их густые ветви, казалось, не проникал даже шум города. Отделенный от остального сада крошечным прудом, этот уголок своей тишиной и прохладной тенью навевал безотчетную печаль.