О’Кими постучала высоким посохом о землю.
— Пора, Муцикава, нам надо идти. Я уже отдохнула.
— Вы всегда спешите, Кими-тян. Всякий раз, когда я хочу сказать вам о том, что так мучительно давит мне сердце…
— Муци-тян, Муци-тян, — весело воскликнула девушка. — Смотрите на этих людей! Почему у них такие смешные звоночки?
— Ах, Кими-тян, — сказа Муцикава с укоризной, — вы настоящая «иностранная японка». Звоночки «ре» отличают пилигримов от остальных путешественников, извините.
— Во Франции звоночки вешают на шею козам и коровам, — засмеялась О’Кими.
Муцикава вздрогнул.
— О’Кими! — возмущенно воскликнул он.
Не оглядываясь, девушка побежала вперед, легко преодолевая крутой подъем. Муцикава, опираясь на свой посох, шел следом.
Впереди и сзади двигались люди. Пользуясь хорошей погодой, старые и молодые японцы, кто для тренировки или удовольствия, кто по традиции или по религиозному обычаю, совершали восхождение на священную гору.
Вышедшие на день или два раньше спускались теперь вниз. О’Кими обратила внимание на японца с какой-то ношей. Он то появлялся, то исчезал за бесчисленными поворотами тропинки. Наконец около большого камня, напоминавшего постамент для статуи, они повстречались. Рикша, с обнаженным медным мускулистым торсом, нес на каких-то рогульках за спиной миловидную японку. Ее тоненькие ножки раскачивались в такт размеренной походке рикши. Она с равнодушным любопытством рассматривала туристов в европейских костюмах.
О’Кими свернула с тропинки.
— Земляника! — воскликнула она. — Муци-тян, идите скорей сюда.
— Кими-тян… Кими-тян… извините… — шептал Муцикава, смущенно оглядываясь по сторонам…
Рикша остановился, с изумлением глядя на девушку, собиравшую ягоды.
— Кими-тян, окажите благодеяние, перестаньте. Никто же не ест этого в Японии. Ведь вы же, извините, не в Европе.
— Ягоды такие вкусные, попробуйте! В Париже я всегда ходила сама на рынок, чтобы купить свежей земляники.
— Пойдемте, Кими-тян, окажите благодеяние. Мы обращаем на себя внимание путешественников. Хотя мы и одеты по-европейски, но каждый узнает в нас японцев.
— Вы невозможный человек! — воскликнула О’Кими, бросая собранную землянику на дорожку. — Ну хорошо, идемте. — Она обиженно посмотрела на Муцикаву и пошла вперед. — Кажется, я никогда не привыкну к Японии! — горестно воскликнула она.
— Ах, Кими-тян, как далеки вы душой от нас. Я почувствовал это сразу же после вашего приезда в Токио, но убедился в этом только после вашего возвращения из Америки.
Ты для меня так недоступна стала, Лишь издали любуюсь на тебя… Ты далека, — Как в Кацураги, на Такала, Средь горных пиков облака.Кими-тян, чем заслужил я этот исходящий от вас холод, который может убить даже цветущие вишни?
Девушка молчала, сбивая концом посоха головки цветов.
— Какой смешной обычай, — наконец заговорила она, — ставить на каждой пройденной станции штамп на посохе, чтобы потом гордиться перед знакомыми восхождением на гору.
— Вам все кажется смешным на родине, извините, — обиженно произнес Муцикава. — Европа отняла вас у меня, Кими-тян, — добавил он, отворачиваясь в сторону.
О’Кими положила подбородок на посох и задумчиво произнесла:
— Европа…
Вдали сгущался и темнел воздух. Приближались сумерки.
Муцикава пристально смотрел на ту, которую так долго считал своей невестой.
— И Америка, — жестко выговорил он. — Вас слишком увлекла нью-йоркская выставка, извините.
О’Кими молчала.
— Я знаю, — продолжал он, — что вы очень заинтересованы в судьбе некоторых экспонатов выставки. Поэтому, извините, я тоже следил за ними. Правда, я располагаю для этого бльшими, чем вы, возможностями.
— Что вы имеете в виду? — повернулась О’Кими.
— Я, простите меня, получил последние сведения о строительстве опытного подводного туннеля в России. Кажется, вы придаете ему особенное значение?
Муцикава, согнувшись, заглянул в лицо девушки.
О’Кими равнодушно пожала плечами.