— Есть!
Электрик повалился вновь на колени, обеими руками срывал медные проволочки с электродов.
— В чем дело?
Рядом стоял Дробненький мужичок, сжимая в руке электроды; глаза были красные от бессонницы.
— Что ты тут делаешь? — спросил Романов десятника.
— Электропрогрев…
— Уходи из шахты. Твое место в Кольсбее.
— Я на работе, Александр Васильевич.
— Это шахта. Ты перепутал, дорогой мой. Взрывоопасная по пыли шахта! А ты — электропрогрев… Уходи. На поверхности разговаривать будем.
Березин крутнулся вправо, влево, словно бы разыскивал что-то, швырнул электроды мимо Романова в кучу щебенки и бежал за прорезиненный полог, закрывающий вход в камеру.
Сбоку уже стоял Афанасьев; щепа торчком стояла в ушанке.
— За-а-чем вы, Александр Васильевич?.. Романов повернулся — самоспасатель отлетел и ударился по бедру, возвратившись.
— Не ты меня будешь спрашивать. Я буду… Тебе кто-нибудь говорил, что шахта взрывоопасна по пыли… в тундру Богемана!..
Афанасьев захлебнулся от обиды и злости, вылетел из камеры, хлопнув пологом.
— Вы знаете, что шахта взрывоопасна по пыли? — спросил Романов, обращаясь ко всем.
Рабочие смотрели потупясь. На фундаменте работали плотники и бетонщики стройконторы. Многие из них впервые работали в шахте. Шахта для них не успела стать обыденным местом работы. По их глазам было видно: они ни на секунду не забывают о миллионах тонн породы, нависшей над головой, давившей с боков, вздувающей почву. Угроза шахте взрывом оглушила…
— Продолжайте работать, — сказал Романов. — Убери… эти кружева, — велел он электрику. — И кабель убери.
Загрохотала бетономешалка, вразнобой застучали топоры, надрывно застонали вибраторы, погружаясь в бетон. Рабочие торопились так, словно старались в одну смену отделаться от этого — будь он трижды проклят — фундамента, только бы побыстрее вырваться на поверхность — вернуться к привычной обстановке, окруженной далекими горизонтами, хранимой то ли высоким, то ли нависающим небом.
Романов повернулся. Возле стены, зашитой опалубкой стояла по колено в щебенке опора. На щебенке валялись электроды, один торчал. Электрод был теплый от рук Березина… Электропрогрев!.. На материке за такое в шахте, взрывоопасной по пыли… За ухом почесать не успели бы — оказались на скамье подсудимых… Мореходы… Искатели острых ощущений. Недаром Батурин не вылезает с этого окра… Шкодники!..
У выхода из камеры, занавешенного куском тяжелой, прорезиненной парусины, стоял Гаевой. Он улыбался. У покрасневших на холоде мочек бегали под кожей раздвоенные желваки. Зеленоватые глаза светились изнутри, как бы предупреждая: будем драться!
— Можно вас на минутку, Александр Васильевич? — сказал Гаевой.
Романов вышел из камеры.
На верхней площадке бремсберга горела лампа дневного света, подвешенная над временной лебедкой. Возле телефонного аппарата, за лебедкой, сидели на корточках Березнн и Афанасьев.
— Что вы здесь делаете, Александр Васильевич? — спросил Гаевой.
— А что ты тут делаешь? — спросил Романов.
— Я начальник окра, Александр Васильевич, — сказал Гаевой.
— А я замещаю главного инженера рудника, — сказал Романов. — Ты распорядился с электропрогревом?
— Я не читал приказа о том, что вы замещаете главного инженера, Александр Васильевич, — сказал Гаевой. — Кто вам дал право отменять инженерские распоряжения начальника окра?
— Ла-ал-ешка, брось, — сказал Афанасьев.
Романов хотел сказать, что он, Гаевой, не начальник отдела капитальных работ, а исполняющий обязанности пока что, но пощадил самолюбие парня.
— Вас обоих, как инженеров, за этот электропрогрев надо на скамью подсудимых, — сказал Романов. — А вы еще…
— А у вас дистрофия не только инженерной мысли!.. — взбесился вдруг Гаевой. — Шахтер, который сидит под каблуком у жены!..
— Ла-ал-ешка! — Афанасьев подхватился на ноги, подбежал — стал между Романовым и Гаевым.
Куртка на нем была распахнута, треух сполз на затылок.
Романов не мог не только понять того, что еще говорил Гаевой, но и потом вспомнить, что он говорил. Вначале появилось желание поймать его за воротник, переломить в пояснице и отшлепать по ушам так, чтоб с неделю ходил в каплоухих. Но в его оскорбительной брани улавливалось что-то такое, чего Гаевой не досказывал, и это «что-то» проистекало не от Гаевого — от кого-то, кто стоял у него за плечами.
За все время на острове Романов лишь защищал Гаевого, как и Афанасьева. И вдруг… Парень буквально перевернулся с ног на голову перед Романовым. Почему?..