…На столе лежала свежая почта, прибывшая последним пароходом. Среди пакетов и конвертов было письмо от Борзенко. Антону Карповичу дали группу инженеров-конструкторов в «Углегипромаше», он работает над созданием «социалистического комбайна»; управляющим трестом «Арктикуголь» стал бывший главный инженер треста Кирилл Олегович Зайцев.
В глазах закололо. Потом в глазах перестало колоть, и они сделались влажными. И Романову сделалось все равно — все все равно. Он почувствовал, что ему уж ничего не хочется. Хотелось лишь спать… выспаться… отоспаться… И нужно проводить норвежцев, если они еще не уехали.
IX. Я буду ждать тебя, Саня
И вновь переоценка ценностей. Как в магазине: старые этикетки сняли, новые еще не поставили. Что дороже, на что можно рукой махнуть? — не разобрать.
Оскар Штерк вел «очередной треп», выбирая ломтиками хлеба остатки мясного соуса из тарелки:
— У нас, в Ленинграде, профессор-старичок был, Андреев. Навигацию читал по своим книгам, которые написал лет двадцать назад. Разложит книжки на кафедре и пошел: «Если вехи не видно… Тэ-эк… Ага, обращаемся к Андрееву… Тэ-э-эк… Том два, страница десять… Тэ-э-эк… значит, она упала?..»
У Штерка была узкая грудь и жилистая шея; лицо тоже вытянуто сверху вниз; огненная шевелюра едва не достигала плеч. Смеялся он, не раскрывая рта. Шахтеры называли Штерка Штреком.
Борзенко был прав: «Стреляй в гусей, уток, куропаток и думай, что расстреливаешь собственную глупость. На медведя не ходи: он может оказаться коварным…» И Батурин был прав однажды, кость ему в горло: «На войне остался жив, стало быть, а в мирное время пропал без вести?..» И Рая: «Ведь он предлагает тебе место главного… На худой конец ты можешь и здесь получить место начальника добычного…» Теперь — по телефону с Груманта: «Я предупреждала тебя еще в прошлом году, Санька: не связывайся с ним!..» Все умные, когда черти обскубывают кого-то. И Рая опять молодец, а кошка дура… У Романова опять переоценка ценностей… «вехи не видно…».
Обед подходил к концу, за столом продолжался треп:
— Маленький такой, черный…
— Пигмей?
— Нет. Грудь белая.
— Пингвин?
— А-а-а… — тряс головой Алик Копеечкин. — На букву «к», кажется.
— Ну, тогда кошка с бантиком, — вставил Штерк.
Вновь смех. Алик улыбнулся, как человек, которому жить не хочется.
В прошлом Копеечкин был «цирковым силачом», теперь работал механиком на втором добычном. Пришел недавно на первый наряд, положил рядом с телефонным аппаратом ушанку и сел в уголок, белыми глазами уставился в одну точку. Начальник участка сказал:
— В шахту пойдем, Копеечкин.
Алик молча встал, взял телефонный аппарат, принялся натягивать на голову.
Нарядная была битком набита шахтерами, через минуту оказалась пустой: парни корчились от смеха, ползали по общей нарядной.
Потом выяснилось: Копеечкин всю ночь пил, закрывшись в комнате, — получил телеграмму от жены из Кузбасса: «Вышли телеграфом согласие разводе Выхожу замуж Целую Надя».
Алик приехал к Штерку играть в преферанс «с маслом» — после каждого мизера по сто граммов.
Норвежцы погостили — уехали. Романов чувствовал себя разбитым. Хотелось спать. Не хотелось возвращаться на Грумант. В голове шумело после хлебосольного приема гостей. Хотелось выпить крепко заваренного чая. Романов посмотрел на Копеечкина. Жить не хотелось. Романов поднял палец: