— Все?
— Я не знаю…
— И все?
Она подняла голову, смотрела так, что впору было поднять руки и крикнуть: «Сдаюсь!» Романов крикнул:
— Все?!
Она вздрогнула.
— Нам лучше вернуться домой, Санька.
Романов и ждал и колебался, мысленно оглядываясь, — мысленно видел себя — что он сейчас может сделать, как поступить?
— До закрытия навигации мы успеем уехать домой, Саня.
Из-под очков выкатились, скользнули вниз по щекам маленькие, злые слезы… Романов ждал, оглядывался мысленно… Она смотрела, слезы текли, губы дрожали.
— Тебя преследуют неудачи одна за другой, и ты становишься жестоким, Романов… Как тебе могло прийти в голову… Я не знаю… Он на двадцать четыре года старше меня… поступил так… обманул тебя… Я не знаю… Если б он сам потребовал, чтоб я сейчас избавила его от осколка… Я не могу сейчас доверить своим рукам ни скальпеля, ни пинцета: там такие… тонкие нервы… неверное движение — и нерв поврежден… Я не знаю.
— Значит, все, — сказал Романов утвердительно. — Ты не можешь ответить на мой вопрос прямо… человек. И нам не о чем больше…
Он толкнул дверь. Она распахнулась — ударилась ручкой об стену. Возле урны с окурками, против двери, стоял Батурин спиной к двери; папиросный дым вокруг него стоял облаком.
— Романов! — крикнула Новинская и вновь подхватилась с черного круглого стульчика.
Романов остановился на пороге, одна нога в зале для репетиции, другая в салоне.
— Последний раз, — предупредил он громко, отчетливо, чтоб хорошо расслышал его и Батурин. — Что у тебя было с Батуриным?
Батурин резко повернулся; был в мокрых, пятнами, сапогах, полушубке, ушанке, смотрел припирающим, толкающим взглядом, как бы предупреждая; короткие, сильные пальцы сплюснули гильзу «Казбека». Новинская шагнула к Романову, сделала лишь один шаг…
— Ничего у меня не было с ним, — сказала она, говорила так, словно камни бросала в Романова. — И не может быть. Как тебе не стыдно, Романов?
Романову не было стыдно.
— Тогда все в порядке, — сказал он. — Тогда… — Он вновь посмотрел на Батурина. — Тогда ты уедешь домой — к детям.
Батурин стоял. Смотрел и молчал.
— Детям нужен отец, Санька.
— Детям в первую очередь нужна мать…
— Детям всегда нужен отец.
— Дети грубеют без матери…
Все тоньше и жиже дымилась папироса «Казбека», зажатая в пальцах Батурина.
— Я не оставлю тебя здесь одного…
— Я не разрешаю тебе одной оставаться на Груманте… если мое «неразрешение» для тебя еще что-то значит.
— Я не хочу возвращаться без мужа!
Батурин стоял. Романов повернулся — посмотрел в зал… вновь на Новинскую.
— Сыграй полонез «Прощание с родиной», — сказал он.
Глаза ее были большие… то ли оттого, что она растерялась, то ли стекла очков увеличивали…
— Сыграй…
— Романов?!
— Играй! Если «Прощание с родиной» помогает выковыривать уголь и строить… поиграй. Я сейчас еще раз пойду в шахту, «посмотрю кадры на рабочих местах»… Играй. Может быть… Начинай… Может и быть… Ну?!
Вот так, дядя Жора. Я был молод и глуп, как сто пробок. Четыре года войны и двенадцать лет мира — шестнадцать лет жизни отделили меня от той глупости, с которой я встретил войну. Я уже сам сделался дядей. Но… всякому овощу свое время; всякому возрасту, видимо, свои глупости… Возможно, я и теперь еще глуп? Может быть. Но!..
Как жаль, что нет теперь тебя рядом, милый мой друг, мой учитель… дорогой дядя Жора.
IV. Пигалица
(Из дневника Афанасьева)
Октябрь 1957 г., Грумант («Дом розовых абажуров»)…
Я никогда не считал себя трусом. Если на меня нападали старшие или более сильные, я не убегал и дрался, пока мог устоять на ногах. Меня пугала темная комната — я немедленно шел в нее, обшаривал все закалки. Я не трус. Но в тот памятный вечер…