Черт!.. Здесь, на улице, я впервые заметил, что Ольга забавная девчонка.
Расстреливали ночную тьму кларки ДЭС. У берега, невидимого с улицы, тяжело разбивались волны о камни; под береговым обрывом стоял гул. Холодный ветер завихрялся над Грумантом — нельзя было понять, с какой стороны он дует. Порывы ветра налетали то справа, то слева, то били в лицо, то в спину. Ольга зябко куталась в шубку, болтая всякий вздор, который говорят не с тем, чтоб сказать что-то, а лишь затем, чтоб поддержать настроение. Улица перешла в узкий тротуарчик, и мне сделалось жаль, что луж нет больше.
Мы прошли мимо столовой, мимо дома, в котором теперь жила Ольга, возле нашего дома остановились.
— До свиданья, — сказал Лешка.
Раиса Ефимовна уже поставила ногу на мокрую ступеньку лесенки, подымающейся по крутому косогору к больнице; остановилась, поворотись к Лешке, всматриваясь.
— А через пять минут вы вернетесь с бутылкой? — сказала она; добавила решительно: — У нас есть все, что нужно, а больше, чем по одной рюмке, все равно не дам… пусть хоть десять спутников полетят одновременно. Сегодня вы свое выбрали.
— На окре работает ремонтная бригада, — сказал Лешка; он начинал злиться. — А когда на земле праздник… Мне надо быть в шахте.
Когда он злился, мог придумать что-нибудь сносное лишь по работе.
Романов молчал. Он не удерживал Лешку.
— Какая кошка пробежала между вами? — спросила Раиса Ефимовна.
Она стояла, опираясь о поручень, поглядывала на Александра Васильевича, на Лешку, щурясь:
— Ро-ма-нов?!
Александр Васильевич словно не слышал ее — пошел вверх по лестнице.
Нет. Я ни за что не женюсь на такой женщине, как Новинская. Раиса Ефимовна прекрасный хирург, хорошая жена, мать. Но я не женюсь на такой, будь она к тому же раскрасавица. Мне хочется защищать женщину, а не отбиваться от нее постоянно. Воинственность — не женское дело.
— Пошли! — велела Раиса Ефимовна, пропуская Ольгу вперед.
Лешка не собирался в шахту. Я видел: он не хочет уходить, потому и злится. Но что я мог сделать? Александр Васильевич не позвал Лешку к себе, а Новинская — не Дудник: ее не провести, — она не отпускала Ольгу. Я знал: теперь, назвавшись груздем, Лешка пойдет и в шахту.
— Не забывай, что тебе завтра в первую, — сказал он так, как не говорил со мной никогда, как разговаривал с бригадирами, мастерами, когда сердился.
Я посмотрел на Лешку. Он отвернулся, отдал Ольге туфли, ушел.
Фонарь на столбе возле нашего дома не раскачивался, а дергался под ударами ветра. Дергалась тень от жестяного абажура на косогоре. Ольга зябко куталась в воротник.
Возможно, потому, что Лешка вдруг надел новый костюм, а Ольга оживилась, когда мы отделались от Дудника, я посмотрел на нее не только как на дочь Юрия Ивановича, а и как на девушку. Может быть. Но я не помню не то чтобы в своем поведении, но даже в мыслях ничего, что давало бы Лешке повод разговаривать со мной повелительно, набивая себе цену в присутствии Ольги. Из солидарности к Лешке я не собирался идти на Птичку… Я пошел.
Мы пили черный кофе с коньяком, разговаривали, дурачились. Когда Ольга наклонялась к чашечке, легкая белая прядь, свернутая спиралью, свисала на лоб. Ольга поднимала голову — прядь оставалась на лбу. Она шла ей. Ольга знала об этом, потому и не убирала — не прикасалась к ней. Она отставляла нижнюю губу, дула прядь отклонялась в сторону, подымаясь к волосам, подбитым пушком на лбу; лишь прекращала дуть — прядь возвращалась на прежнее место. Ольга вновь дула… Игра с прядью привлекала внимание. Ольга знала и об этом. Она играла как бы между прочим, как Жора Березин играл с кольцами дыма. Девчонки — артистки от рождения.
Раиса Ефимовна вышла на кухоньку, отгороженную невысокой деревянной переборкой, Александр Васильевич вынул из-под стола бутылку коньяку и налил в чашечки, показав на чашечки Ольге, приставив палец к губам. Ольга тоже приставила палец к губам, согласно закивала головой. Я выпил с удовольствием, мне хотелось выпить. Ольга очень охотно вошла в заговор и так старательно разыгрывала соучастницу, то и дело поглядывая на Раису Ефимовну: «Заметит или нет?», что Новинская, лишь посмотрела на нее, тотчас поняла, что произошло за время ее отсутствия. Раиса Ефимовна принялась за Романова — тоже играючи, но Александр Васильевич будто не слышал ее, хотя минутой раньше и изображал заговорщика.
Я рассматривал Ольгу.
Без пятнадцати двенадцать Раиса Ефимовна выставила нас. Двенадцать часов для Новинской священны: позже она не ложится спать, укладывает к двенадцати и Романова. Это закон семьи, установленный Раисой Ефимовной.